Плененные счастьем

Глава 9. Берег пустоты

Остров Сантьяго, июнь 1589 года

Солнце поднималось над морем медленно, нехотя, словно тоже устало от бесконечной череды одинаковых дней. Тайен сидел на берегу, обхватив колени руками, и смотрел, как розовые лучи красят воду в цвета крови и золота. Он сидел здесь каждое утро. И каждый вечер. И часто ночью, когда сон не шел, а шел только бесконечный поток мыслей, от которых хотелось выть.

Остров Сантьяго был прекрасен. Зеленые холмы, пальмы, белый песок, лазурная вода - рай, каких мало. Но для Тайена это был просто кусок земли, затерянный в океане. Место, где можно было ни о чем не думать. Или думать обо всем сразу.

Он не брился уже недели три. Черная щетина густо покрывала щеки и подбородок, делая его похожим на дикаря. Волосы, давно не стриженные, падали на лоб неопрятными прядями, и он даже не убирал их - ветер делал это за него. Рубаха, некогда белая, теперь посерела от соли и пота, штаны были порваны на колене. Он напоминал последнего бродягу, а не капитана, чье имя когда-то заставляло испанцев бледнеть.

«Нике» стояла на приколе в сотне ярдов от берега. Красный корпус тускло поблескивал на утреннем солнце, мачты были голы - паруса давно сняли и убрали. Корабль, его гордость, его дом, его свобода, теперь просто покачивался на волнах, словно уснувший зверь. Команда жила на берегу, в нескольких хижинах, которые сколотили из подручных материалов. Питт, старый боцман, пытался поддерживать порядок, но без капитана все шло вразнос.

Тайен знал это. И ему было все равно.

Он думал о Франсуа.

Мысли о нем приходили каждый день, каждую ночь, в каждую минуту тишины. Франсуа, с которым они начинали. Франсуа, который прикрывал его спину в перестрелках. Франсуа, который тащил его раненого с поля боя, истекая кровью, но не бросая. Франсуа, с которым они пили ром на Тортуге, смеялись до упаду, строили планы на будущее.

Франсуа, которого он убил.

Тайен закрыл глаза, и перед внутренним взором снова встала та сцена. Палуба «Нике», утреннее солнце, три тела на рее. Франсуа смотрел на него до последнего - не с мольбой, не со страхом, а с ненавистью. Такой чистой, такой жгучей, что она, казалось, прожигала насквозь. Его ноги били воздух, тело дергалось, а глаза - глаза смотрели только на Тайена. И в них не было ничего, кроме ненависти.

- Ты мог прийти ко мне, - прошептал Тайен в пустоту. - Ты мог сказать. Мы бы что-нибудь придумали. Вместе.

Но Франсуа не пришел. Он копил обиду годами, молчал, улыбался в лицо, а сам ждал момента. И момент настал. И Тайен убил его.

- Десять лет, - голос его сорвался. - Десять лет дружбы. И все кончилось вот так.

Он провел рукой по лицу, прогоняя видение. Но оно не уходило. Оно никогда не уходило.

Иногда, очень редко, он думал о Розали.

О ее глазах, когда она говорила: «Ты не станешь герцогом». О ее губах, которые целовали его в роще, а потом так легко произнесли эти слова. О танце на том балу, когда он держал ее за руку, чувствуя, как внутри все умирает, и заставлял себя улыбаться.

Она выбрала титул. Она выбрала Дункана. Она выбрала пустоту.

И Тайен не мог ее винить. Не мог, потому что сам был пуст. Титул ему был не нужен, он сам от него отказался. Но она не знала этого. Она не захотела узнать.

- Дура, - прошептал он без злости. - Какая же ты дура, Розали. Я бы все отдал за тебя. А ты даже не спросила.

Мысли о Джунии приходили чаще. Он гнал их прочь, потому что они были самыми болезненными. Не разъедающими, как мысли о Франсуа, не леденящими, как мысли о Розали, - они жгли. Жгли стыдом, сожалением, надеждой, на которую он не имел права.

Он вспоминал ее лицо в таверне. Как она сидела на грязном полу рядом с ним, не брезгуя, не отворачиваясь. Как обняла его - легко, нежно, словно он был не пропащим пьяницей, а кем-то важным.

- Кузен, вы нужны нам, - сказала она тогда. - Не только мистеру Робинсу и своим людям, но и мне. И Крузу. А как же Дженни? И леди Вирджиния…

Она перечисляла самых дорогих ему людей, и каждое имя было как удар. Она знала, чем задеть, чем разбудить. Она не жалела его - она верила в него.

Вспоминал их разговоры у камина в Блэккасле. Долгие вечера, когда они сидели вдвоем, когда Ричи уже спал. Она рассказывала о том, как они с Крузом лазали по крышам, пока дед не видел. А он слушал и чувствовал, как впервые за многие годы ему хочется просто быть - не капитаном, не капером, не изгоем, а просто человеком рядом с ней.

- Вы сильнее, чем думаете, кузен, - сказала она однажды, глядя на огонь. - Вы справитесь. Я знаю.

Он не ответил тогда. Только смотрел на нее и удивлялся, откуда в этой тихой девушке столько веры.

А потом был тот вечер на балу у Крамерфильда. Он танцевал с Розали последний танец, и внутри все умирало. Она сказала ему правду - холодную, жестокую, окончательную. А когда он уже шел к выходу, раздавленный, пустой, не видя ничего вокруг, он краем глаза заметил ее. Джунию.

Она стояла у колонны в тени, вцепившись в веер так, что побелели костяшки. Лицо ее было белым как мел, а в глазах - в этих теплых карих глазах, которые всегда смотрели на него с такой верой - стояла такая боль, словно это ей разбивали сердце. Не ему - ей. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько всего, что он тогда не смог разобрать. Страх за него? Горечь? Или что-то еще, чему он не находил названия?

Их взгляды встретились лишь на мгновение. Он тогда ничего не понял. Прошел мимо, думая только о своем. О том, как пережить этот вечер, как дожить до утра, как не рухнуть прямо там, на глазах у всех.

А она осталась стоять у колонны. Смотреть ему вслед. И молчать.

Тайен сжал виски руками. Мысли путались, накатывали волнами, и не было от них спасения.

Он пытался отогнать их - эти странные, липкие мысли о ней. Джуния просто кузина. Просто добрая, преданная девушка, которая всегда была рядом. Которая плакала о Джессике, потому что у нее сердце доброе. Которая сказала те слова не ему, а вообще - о своей будущей любви. Не о нем. Не могла о нем.

Тогда почему они жгут? Почему именно эти слова он помнит наизусть, а не сотни других, сказанных другими людьми?

«Если я когда-нибудь полюблю, я никогда не отрекусь».

Он вспомнил, как она смотрела на него в тот вечер, после бала. Стояла у колонны, бледная, с побелевшими костяшками на руках, и в глазах ее было столько боли... Он тогда подумал - переживает за него, жалеет. Джуния всегда всех жалела. Это ее натура.

Но сейчас, здесь, в тишине и одиночестве, этот взгляд всплывал перед ним снова и снова. И что-то в нем было такое... такое, от чего у него самого начинало ныть под ложечкой.