Север и юг

— О чудесном исцелении? – она вздохнула, чувствуя, как вновь наваливается усталость. – Ничего хорошего. Боюсь, что потом это выльется в недовольство. Из тех двухсот выживут, самое лучшее, две трети. А то и половина.. Мой учитель, наверное, смог бы исцелить даже тех, безнадёжных, но я пока не умею создавать многосоставные стремления. И силы мне не хватает, – тихо призналась Фогарта. – Я удивляюсь, как смогла продержаться сегодня целых четырнадцать часов. Думала, меня и на половину этого срока не хватит.

Иаллам поставил опустевшую пиалу на пол и задумчиво раскрутил её пальцем.

— Значит, работай меньше. Тебе нельзя так уставать. Я не знаю, когда нам придётся бежать. Может, через десятидневье, а может, через час. Долго ты на тхарге сейчас проедешь?

— За первым же барханом упаду, – неохотно признала Фог. – Ты прав. Извини. Я не должна была себя так выматывать, учитель бы тоже это не одобрил. Я просто боялась, что «зёрна» выйдут из умирающих и найдут себе новые тела. И придётся ждать ещё один цикл, пока болезнь себя не проявит.

Иаллам накрыл пиалу рукой, останавливая вращение.

— Ты поэтому спрашивала о таких местах, где все горожане бывают? Хочешь там.. гм.. ну, колокол тревожный повесить? Чтоб он звенел, когда чуял «зерно»?

Фогарта растянулась на покрывалах, чувствуя, что ещё немного – и она заснёт прямо на половине фразы, не договорив до конца.

— Колокол? Можно и колокол. Но я о другом думала. Помнишь, я объясняла, как устроены «зёрна»? – Иаллам кивнул. – Уязвимое место «зерна» – та самая жидкость в сердечнике. Состав её таков, что она быстро и легко разносится с кровью по всему телу, даже морт в этом почти не участвует. Но, с другой стороны, жидкость неустойчива – на воздухе она за считаные минуты распадается на безвредные составляющие. Очень легко создать стремление, которое заставляло бы эту жидкость, скажем, выходить с потом или иными выделениями, минуя защитную оболочку морт. На воздухе жидкость распадётся, и «зерно» будет разрушено.. Ты понимаешь?

— Нет, – честно признался Иаллам и сощурился. Фог заподозрила, что он устал не меньше её, но держится, потому что не хочет ударить в грязь лицом перед кимортом-девицей. – Но я понял, что ты можешь уничтожать эти «зёрна», почти не тратя сил, тебе только нужен проводник. Что-то вроде колодца, из которого пьют все.

— Если коротко – да, – улыбнулась Фог потолку, краем глаза продолжая следить за Иалламом.

— Ну, а если будет не колодец, а храмовый источник?

Фогарта представила нечто вроде огромной каменной чаши, постоянно наполняемой свежей водой.

«Если вставить в дно пару мирцитовых капсул и хорошенько продумать стремление.. Почему бы и нет?»

— Почему бы и нет? – повторила она вслух. – Вопрос в том, как заставить горожан пользоваться источником. Всех, без исключения.. или хотя бы только больных, – неохотно поправилась она, осознав, что просит о невозможном.

Иаллам снисходительно фыркнул.

— Предоставь это мне.

Фогарта закрыла глаза и поняла, что в ближайшие восемь часов не откроет их, даже если во дворце начнёт рушиться потолок, за окном пронесётся стадо разъярённых тхаргов или сам капитан Сидше Джай-рон материализуется посредине покоев и вкрадчивым голосом начнёт угрожать её девичьей чести. Все проблемы казались неважными, опасности – надуманными, и только одно продолжало свербеть на границе осознания, между грёзами и явью.

— ..тот киморт. Тот киморт с тьмой и огнём.. Узнай, зачем он приходил, Иаллам. Это ключ.

— А то я сам не понял.. Фогарта? Хм? Эх, ты..

Всё следующее утро Иаллам провёл с ней. Во время завтрака он испросил позволения «вести речи от имени ясноокой госпожи» и долго что-то внушал Абир-Шалиму. Старик тряс татуированной головой и с сожалением причмокивал губами.

Фог улыбалась, точно идол, и наслаждалась горячим травяным чаем со специями, остро сожалея, что нельзя прихватить сосуд с напитком в зал для приёмов.

В конце концов Абир-Шалим сдался. Иаллам довольно ухмыльнулся и тут же исчез, точно призрак, так и не рассказав, о чём, собственно, был спор.

Больных в этот день пришло даже больше, чем накануне: по городу разнеслись благие вести о чудесной целительнице-киморте. Но и умирающих среди них оказалось куда меньше. На сей раз Фогарта не стала себя загонять. Она работала неторопливо и тщательно, за день приняла едва сотню, однако сумела вернуть некоторым из пострадавших зрение. Радости исцелённых не было предела; многие возвращались к ней с богатыми дарами, а кое-кто даже начинал распевать хвалебные песни. Когда она впервые услышала пение, то немного растерялась – благо поблизости оказался тот самый лекарь, осуждённый за долги. Кое-как, на ломаном торговом наречии, он объяснил Фогарте значение песен и дальше уже до самого заката сидел у её ног и помогал управляться с посетителями, вежливо отваживая самых настойчивых почитателей.

К вечеру она чувствовала к нему уже самую искреннюю благодарность. И даже кривой его нос перестал казаться ей зловещим.

Когда наступила ночь, вернулся Иаллам, с хищной улыбкой приказал всех выгнать и утащил «беспримерно уставшую ясноокую госпожу вкушать ночной отдых». Фог даже не сопротивлялась – поняла сразу, что это бесполезно.

— Дай-ка угадаю – хорошие новости? – поинтересовалась она, когда полог морт над покоями сомкнулся.

— Как посмотреть, – хищно оскалился рыжий, перекидывая из руки в руку спелую ригму. – Для Абир-Шалима – плохие. Да и тебя они, наверное, не обрадуют.. Габри-Алир арх Салам казнён, вместе со всей семьёй.

Фог не сразу поняла, о ком речь, а когда осознала – горло у неё точно железная рука стиснула.

— Казнён?

— За измену. Якобы, – уточнил Иаллам. – Понятно, что не в измене дело. Почтенный арх Салам, оказывается, скрывал кое-что очень важное. Надёжные люди мне поведали, что в Шуду некий контрабандист передал ему груз для доставки в Дабур. Большую шкатулку. И эту шкатулку наш купец-хитрец вручил Абир-Шалиму в первый же день, после чего оказался в темнице, а затем и на плахе. И семью за собой утянул, к сожалению. Но я записал свидетельства весьма почтенных людей, и если эти бумаги попадут в конклав, то Абир-Шалима ждут весёлые времена.

— Но жён и детей Габри-Алира это не воскресит.