Страница 76 из 94
— Скотч, — голос звучит глухо, словно он давно не разговаривал. — Выдержка двадцать пять лет. Дубовые бочки.
— Лучшее, что здесь есть.
— Если верить бармену, то да, — Хейден небрежно машет рукой. — Он скоро вернется, если хочешь что-нибудь заказать.
— Не хочу.
Он поворачивается ко мне, и я вижу, что его янтарные глаза налиты кровью. Он не выглядел так... целую вечность. Это так напоминает мне то время: недели после моей аварии, недели до его отъезда.
— Ты уже пил? — мягко спрашиваю я. Он не кажется пьяным, по крайней мере сильно, но и на себя он не похож.
Хейден хмурится и снова отворачивается к стакану.
— Нет. Но мысли такие были.
— Ясно.
Какое-то время он молчит. Я ничего не говорю, зная, что он сам все расскажет, когда будет готов, хотя в голове со скоростью света проносятся миллионы догадок о том, что могло случиться.
Наконец Хейден откашливается.
— Вчера звонил Гэри.
— Да?
— Да. Оказывается, мой отец умер, — он снова начинает вращать стакан со скотчем. Судя по плавным, отточенным движениям, он занимается этим уже довольно долго. — Он жил всего в нескольких городах отсюда, вообще-то. Уже несколько лет.
Мой разум на мгновение отключается. Его отношения с отцом всегда были той темой, вокруг которой мы ходили на цыпочках. Слишком много колючек. Дотронешься – обязательно уколешься.
— Мне жаль, Хей, — говорю я. — Я знаю, что отношения у вас были сложными.
Он фыркает.
— Да. Сложными.
— Хочешь о нем поговорить?
— Нет. Я вообще больше никогда не хочу о нем думать, — Хейден с раздражением качает головой, пристально глядя на стакан с алкоголем. Напряжение в нем никуда не исчезло – скорее наоборот. — Но и перестать думать тоже не могу.
— И это тоже нормально. Нет никакой инструкции, как правильно проживать горе, — я протягиваю руку и кладу ему на предплечье. Он перестает крутить стакан и опускает взгляд на мою ладонь.
— Мы никогда по-настоящему не говорили о моей жизни до Парадайс-Шорс, — наконец произносит он.
— Да, почти никогда, — соглашаюсь я. Я знала, что там было много мрачного. Драки. Алкоголь.
Он делает глубокий вдох.
— Я никогда не хотел, чтобы все это дерьмо коснулось тебя. Кого угодно из вас, но тебя – в особенности. Этому не место рядом с тобой.
Сердце сжимается в груди.
— Я умею слушать. Я не хрустальная.
— Я знаю. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, — говорит он, и я прекрасно понимаю, о чем он думает. Об аварии. — Но я не уверен, что достаточно силен сам.
Во рту пересыхает.
— Что ты имеешь в виду?
— Я бы не вынес жалости в твоих глазах. Я могу стерпеть это от всех остальных, Лил, но только не от тебя.
В его голосе звучит такое отчаяние – я никогда раньше не слышала от него подобных нот. Я догадывалась, что в нем кроются подобные страхи, но не представляла, насколько глубоко они пустили корни.
Я крепче сжимаю его руку и подаюсь ближе.
— Хейден, это я. Это просто я, и это просто ты. Клянусь, я не стану тебя жалеть. Я слишком сильно тебя уважаю для этого. Сочувствие – да, но это совершенно другое.
Он снова качает головой и смотрит в пустоту перед собой на стене. Слова льются из него сплошным потоком.
— Драки. Дилеры. Все было очень паршиво, Лили. Если бы Гэри не выбил право на опеку, я даже не знаю, в кого бы я превратился.
Я мягко поглаживаю его руку в знак поддержки. Кажется, он этого даже не замечает.
— Он ужасно обращался с мамой, когда та была еще жива. То, что он иногда вытворял... Когда он приходил в бешенство, она выгоняла меня из комнаты, но я все равно слышал, — Хейден тяжело сглатывает. — После ее смерти бывали дни, когда я не ел сутками. Он мог уйти и пропасть на неделю. Один раз – на две. Я начал панически бояться звонков в дверь, потому что знал: там либо его дружки-отморозки, либо ростовщики, которым он задолжал.
Мне не нужно обладать богатой фантазией, чтобы представить это. Я вижу того мальчишку, каким он был: с огромными глазами, с темной копной волос, прячущегося за дверями и натягивающего одеяло на голову, чтобы заглушить звуки.
Это почти невыносимо слышать.
— Он когда-нибудь тебя бил?
Хейден пожимает плечами с напускной небрежностью, которую я совершенно не разделяю.
— Бывало. Ничего серьезного, если честно.
— Хейден, — шепчу я, борясь с комом в горле. Это глупо, но мне хочется плакать. Не от жалости – от сопереживания тому мальчику, которым он когда-то был. И тому мужчине, которым он стал сейчас. Мысль о том, что кто-то так жестоко с ним обходился, кажется мне самой чудовищной несправедливостью на свете.
Он не обращает внимания. Просто смотрит на стакан в своей руке с каким-то задумчивым выражением на лице.
— Эта дрянь имела над ним колоссальную власть, — говорит он. — Я не знаю, смог ли он в итоге завязать или нет. Мы не общались много лет до его смерти.
— Жалеешь, что не поддерживал связь?
— Нет. Я не хотел, чтобы он был в моей жизни, — на его лбу залегает легкая морщинка. — Хотя... были вещи, которые я хотел бы узнать. Вещи, которые я... не знаю.
— Теперь, когда его нет, оборвалась твоя последняя связь с тем временем?
— Да. Но это живет во мне, — он постукивает пальцами по виску. — Я постоянно задаюсь вопросом, не кроется ли во мне та же самая слабость. Не сверну ли я на ту же дорожку. Не совершу ли те же ошибки.
— Не совершишь.
— Я видел, каким может быть хороший человек. Я видел это на примере Гэри. Но я никогда не видел, как выглядит хороший партнер, не говоря уже о... — он осекается и бросает на меня взгляд, сдвинув брови. — В общем, о хорошем отце.
Я сжимаю его руку еще крепче.
—
Гэри
показал тебе, каким может быть хороший отец. Разве он не стал им для тебя с того самого дня, как оформил опеку?
Он вздыхает.
— Да, стал.
— Ты не совершишь тех же ошибок. Ты уже не раз это доказал. Да и к тому же, думаешь, мы бы тебе позволили?
Глаза Хейдена расширяются.
— Мы?
— Да, люди, которые есть в твоей жизни и которые тебя любят.
— Господи, Лили... — он на мгновение упирается руками в барную стойку, борясь с какими-то невыразимыми эмоциями. — Мне не следовало пропадать. Прости.
— Тебе не за что извиняться, — я сжимаю его предплечье – твердое, сильное под моими пальцами. Его взгляд скользит к моей руке, а затем поднимается выше, к браслету на запястье.
Хейден тянется и касается пальцем одного из шармов. Когда он наконец нарушает тишину, его голос звучит совсем тихо: