Темноглазый дьявол

— Что ж, значит, придется, — лукаво улыбается Лили.

— И я непременно это сделаю, как только придет время.

После ужина я прохаживаюсь по комнатам. Меня впервые пустили по-настоящему, позволили заглянуть за кулисы. Коттедж невелик, но до безумия уютен: каждый сантиметр пропитан духом хозяйки. Характер Лили, воплощенный в интерьере.

Я задерживаюсь у развешанных на стене фотографий. На одной из них Лили запечатлена в выпускной мантии Йельского университета. Она позирует на фоне массивного кирпичного здания: блестящие прямые волосы рассыпаны по плечам, на макушке академическая шапочка. При виде этого снимка в груди внезапно и больно колет. Йель – одна из множества причин отъезда. Я ушел, чтобы гарантировать ей то блестящее будущее, которого Лили заслуживала.

— Ох, церемония выдалась невероятно масштабной, — она замирает у меня за плечом.

— Родные приезжали?

— Да, на один день. Генри вырвался из Нью-Йорка, Паркер тоже, — она на мгновение замолкает. — Не смог приехать только Риз.

— Риза не было? — в такое верится с трудом. Средний сын Маршанов всегда опекал Лили, оставаясь единственным человеком, кто искренне поддерживал и разделял ее тягу к искусству.

— Нет, — она качает головой.

Я приобнимаю Лили за плечи, мягко целуя в макушку. Не сомневаюсь: за те годы, что мы провели вдали друг от друга, накопилось немало тайн и недомолвок. Но она обязательно поделится ими, как только будет готова.

— А здесь что? — я указываю на снимок Лили на фоне художественной галереи. На ней струящееся шелковое платье, роскошные длинные волосы перекинуты на одно плечо, а в руке бокал шампанского. При одном взгляде на карточку возникает жгучее желание оказаться рядом и по-собственнически обхватить ее за талию. Всем своим видом Лили словно заявляет:

Смотреть разрешается, руками не трогать.

— Открытие галереи. Моя первая самостоятельная выставка в качестве куратора.

— На Манхэттене?

— Да. Экспозиция современного искусства.

— Скучаешь? По миру искусства.

— Нет. Слишком уж много пафоса, — она отрицательно качает головой, и с такого расстояния отлично видна россыпь веснушек на носу. — Искусство призвано вызывать эмоции, должно приносить радость. Разумеется, без мастерства никуда, но... Я терпеть не могла подобную атмосферу.

— А что насчет Парадайса? — я увлекаю ее к дивану, и Лили мягко опускается рядом. — В наших краях с искусством как-то не густо.

— Ну... Вообще-то я планирую это исправить, — на губах Лили играет лукавая полуулыбка, а в глазах пляшут озорные искорки. Мне до боли знаком этот взгляд: означает, что сейчас она выдаст нечто шокирующее, начнет дразниться или предложит ввязаться в авантюру, которая

гарантированно

обеспечит неприятности.

— Выкладывай.

— На Портер-стрит есть одно местечко. Крохотное помещение, ничего сверхъестественного. Но цена не кусается, и, думаю, через «Харрис Девелопмент» получится выторговать выгодные условия.

— Так.

— Я все там преображу. Увешаю стены картинами местных художников, а время от времени можно будет устраивать выставки талантов и из других краев. А еще я могла бы вести уроки живописи.

Искреннее воодушевление на ее лице будит в душе ответную искру. Я ясно вижу эту задумку и не сомневаюсь: Лили воплотит ее блестяще.

— Думаю, тебе стоит за это взяться, Лил.

— Правда? На покупку уйдет приличная часть трастового фонда. И это огромный риск. Затея может вообще никогда не окупиться.

— А если и так, просто продашь помещение через пару-тройку лет, — я пожимаю плечами. — Невелика беда.

Улыбка Лили расцветает еще ярче.

— И почему только решила, что ты начнешь меня отговаривать.

— Понятия не имею. Неужто забыла? — подавшись вперед, я легонько прикусываю мочку ее уха, упиваясь звуком звонкого смеха. — Я же безбашенный, помнишь? Оборванец с другой стороны путей.

— Только вот в наших краях отродясь не было никаких путей.

— Что лишний раз доказывает, как далеко меня занесло от родных мест.

Она улыбается, и губы сами собой растягиваются в ответной улыбке.

— Большинство моих близких такой шаг не одобрят, — вздыхает она. — Паркер не поймет. Мама отнесется с настороженным оптимизмом, но так и не уловит сути. А папа вообще придет в бешенство. Наверняка заявит, что я пускаю по ветру трастовый фонд, собственное время и талант.

— Да и пошел он.

— Хейден! — от неожиданности Лили заливисто хохочет.

— А что? При всем уважении к этому человеку, жизнь-то твоя, Лил. И проживать ее тебе.

Ее пальцы ласково скользят вверх по моему предплечью.

— Ты прав. Пожалуй, завтра же займусь оформлением бумаг.

— М-м-м. Если понадобится помощь – только скажи.

— Помощь? — она поднимает взгляд.

— Привести помещение в божеский вид. Развесить картины. Оценить уроки живописи... Поработать натурщиком.

— Станешь натурщиком? — прыскает от смеха Лили.

— Ага. Причем исключительно в жанре ню.

Придвинувшись вплотную, Лили оставляет невесомый поцелуй на моей шее. Мягкие губы дразняще скользят по коже, медленно опускаясь к воротнику рубашки.

— Я уже рисовала обнаженных мужчин. Занятный, знаешь ли, процесс.

Пальцы невольно до боли впиваются в ее плечо – рефлекс срабатывает мгновенно. Воображение тут же рисует какого-нибудь воодушевленного умника из колледжа, вальяжно раскинувшегося на кушетке. И то, чем обычно заканчивались подобные сеансы.

— На занятиях, — тихо выдыхает Лили мне в кожу. — Мы учились делать наброски мышц, передавать динамику движения.

Напряжение мигом отпускает, и я расслабленно выдыхаю.

— Я хочу увидеть все, что ты написала за эти годы.

— Там не очень много.

— Готов поспорить, ты нагло врешь.

Лили разворачивается и усаживается ко мне на колени, оседлав бедра. Тонкие руки обвивают шею, а я... Я на долгое мгновение застываю, ослепленный ее красотой – великолепием длинных огненных прядей и бездонных глаз. И искренней улыбкой, предназначенной только мне. Теперь, когда снова стал частью ее мира, в голове не укладывается: как я вообще умудрялся существовать без Лили?

Подавшись вперед, я приникаю к ее губам. Рядом с ней легко потеряться без остатка. Забыть, кто я такой и что успел натворить.

Лили прижимается еще крепче. Скользнув ладонями ниже, я сминаю упругие ягодицы, впечатывая ее в себя. Возбужден до такого одурения, что не могу думать ни о чем, кроме тяжести ее тела, трущегося о пах.