Темноглазый дьявол

— Я-то думал, ты свяжешь жизнь с искусством, — вздыхает он. — Будешь работать в галерее или писать картины... Ты ведь всегда об этом мечтала. А не займешься тем же, чем отец.

— Я все еще пишу, — отзываюсь я, хотя, строго говоря, кривлю душой. Я не бралась за кисть несколько месяцев. Стоит взять ее в руки, как в голову лезут мысли о собственной бездарности. Прежней радости творчество больше не приносит. И все же мне его не хватает. Скучаю так, словно лишилась руки или ноги.

— Вот и ладно, — роняет он. — Ты слишком талантлива, чтобы бросать.

— Ну, не такой уж у меня и талант.

— Ошибаешься, самый настоящий.

Я закатываю глаза и опускаюсь на один из диванов. Хейден устраивается напротив, вытянув длинные ноги.

Друзья

, мысленно напоминаю я.

— Расскажи о нью-йоркских галереях, где ты работала.

— Тебя же никогда не привлекала эта богемная чепуха.

— Зато твое творчество нравилось всегда, — с абсолютной искренностью в голосе произносит он.

Я потираю шею.

— Спасибо. Ну... сначала я работала в Сохо, а потом сменила две галереи на Аппер-Вест-Сайде. Тот мир кружил голову, в нем бурлила жизнь. Видеть новые лица, помогать устраивать выставки... Я обожала атмосферу. Но всему свое время, понимаешь? Мне не хватало океана и осязаемого труда, хотелось делать что-то своими руками. Там же все сводилось к сплошным концепциям. Мне отчаянно хотелось

создавать

, а не просто организовывать чужие выставки.

— И поэтому ты вернулась.

Я киваю.

— Мечтала вернуться и писать картины. Видеть океан каждый божий день, находиться ближе к родным. Пожить вдали от дома оказалось полезно, но вернуться – счастье еще большее.

Хейден понимающе кивает.

— Могу себе представить.

— А сам-то ты как? Каково чувствовать себя дома?

— Странно, — помолчав, роняет он. — Но хорошо.

— Как Гэри поживает?

— Ой, да ты же его знаешь. Занят ровно тем же, чем и всегда. На днях завел разговор о том, чтобы прокачать газонокосилку для дома твоих родителей – хочет заставить ее летать быстрее. Я поинтересовался, к чему такая спешка, но тот лишь отмахнулся.

Дядя Хейдена всегда обожал что-нибудь мастерить.

— Помнишь, как в один прекрасный Новый год он устроил запуск самодельных ракет?

— Ага. Я тогда всерьез испугался, что его за такую выходку уволят.

— Да ладно! Мои родители ни за что бы так не поступили.

Он удивленно приподнимает брови.

— Узнай они про ракеты, вылетел бы как миленький, уж поверь.

Я качаю головой: не верится в такое.

— Ну, зато для брата он после того случая стал настоящим героем.

Хейден усмехается.

— Тут не поспоришь.

— Всем, что Паркер знает о машинах, он обязан Гэри, — замечаю я. — До сих пор иногда заглядывает к нему, знаешь, посоветоваться.

— Да, он говорил что-то подобное, — отзывается Хейден.

Хочется спросить кое в чем. Один вопрос уже много лет не дает мне покоя, таится на самых задворках памяти: каково ощущать себя чужаком, заброшенным в совершенно незнакомое место.

— Каково тебе было расти рядом с нами? Только честно?

Он снова мимолетно улыбается.

— Честно?

— Да.

Хейден качает головой, не пряча улыбки.

— Что смешного?

— Ты, — роняет он.

— Почему?

— Да просто. Ладно, попробую ответить, — он отводит взгляд и зарывается пальцами в волосы, а на губах по-прежнему играет улыбка. В этот миг, непринужденно расположившись в собственном доме, свежевымытый и гладко выбритый, Хейден кажется потрясающе красивым. — Было здорово. Вы ведь... ну, думаю, подобное замечаешь только со стороны. Вы есть друг у друга. И пусть я отчаянно завидовал этой связи, мне одновременно безумно нравилось находиться рядом. Видеть, как должна выглядеть настоящая семья.

Подобной откровенности я еще никогда не слышала. Я провожу ладонью по наброшенному на диван пледу, вспоминая те дни, когда мы собирались вместе, всей компанией.

— Тебя ведь не хватало, знаешь, — тихо произношу я. — После отъезда.

— Правда?

— Да. Генри пытался этого не показывать, но я видела, что он выбит из колеи. Именно Гэри держал нас в курсе всех твоих военных успехов.

У Хейдена округляются глаза.

— Серьезно?

— Да. Уверена, пришлось досконально все разузнать, но ты же его знаешь: Гэри жизненно необходимо держать все под контролем.

— Ну да. Тут ты права.

— Риз, правда, нисколько не удивился, уж не знаю почему. А вот Паркер, по-моему, тосковал сильнее всех.

Хейден кивает, но вовсе не потому, что поверил. Скорее просто из вежливости, подыгрывая.

Я хмурюсь.

— Нет, правда, они скучали. Знаю, порой складывалось непросто. Но тебя действительно не хватало.

Хейден кивает и поднимается на ноги, слегка потягиваясь из стороны в сторону. Взгляд теплеет, и я теряюсь в догадках: то ли мои слова его тронули, то ли попытки кажутся милыми. Мне никогда не удается понять, что творится у него на душе и какие доводы находят там отклик.

— Из меня вышел неважный хозяин, — спохватывается он. — Хочешь чего-нибудь выпить? Или кусочек тарта?

— Не могу же я есть собственный подарок.

— Еще как можешь. Я сейчас, Лил.

Я сижу в тишине на диване, слушая доносящуюся из кухни суету и звяканье посуды: Хейден раскладывает пирог. Нас окутывает странное ощущение уюта и домашнего тепла, какого не бывало много лет, а может, и вообще никогда. В детстве мы почти всегда общались в компании братьев. Любые мгновения, предназначенные только двоих, приходилось красть урывками, отвоевывать и бережно хранить. И эти минуты остались одними из самых дорогих сердцу воспоминаний.

Взгляд цепляется за какой-то предмет на каминной полке. Большая розоватая раковина-конус, на боку которой красуется нарисованный пейзаж.

Быть не может.

Он ее сохранил?

Хочется рассмотреть ее поближе, взглянуть на небрежную надпись, которая, я точно знаю, выведена на обратной стороне, но тут возвращается Хейден. Он протягивает мне бокал белого вина и бумажную тарелку с куском пирога.

— Прости, — усмехается он. — Нормальной посудой и прочей утварью я еще не обзавелся.

— Только бокалами?

— Наткнулся на парочку в глубине подвесного шкафа.