Темноглазый дьявол

Он устраивается на диване рядом со мной, и крупное тело оказывается совсем близко. Рука Хейдена небрежно ложится на спинку. Мысли тут же пускаются вскачь: воображение крутится вокруг раковины, отчаянно пытаясь разгадать, какой скрытый смысл таит находка. Я делаю глоток вина, заставляя себя выкинуть все из головы.

Отправив в рот первый кусок, Хейден довольно улыбается.

— Да уж, по выпечке я изрядно соскучился. Ваше семейство меня так разбаловало, что никакую другую еду, кроме французской кулинарии, я теперь не воспринимаю.

— Прекрасно ведь знаешь: мне до мамы далеко, а уж про бабушку вообще молчу.

На его лицо на мгновение набегает тень.

— Нет, — мягко возражает он, — твой пирог – самый лучший.

Я смеюсь.

— Спасибо, конечно, но теперь я точно знаю, что ты безбожно врешь.

— И ничуть не вру, — он отправляет в рот очередной кусок. Отрезал Хейден себе здоровенный ломоть, но и от того осталась едва ли половина. Меня подобное ничуть не удивляет: на пару с братьями Хейден всегда отличался поистине волчьим аппетитом. Очевидно, все калории шли в дело, и теперь я прекрасно вижу куда именно: в раздавшуюся грудную клетку и крепкие, рельефные мускулы.

Сбросив туфли, я забираюсь на диван с ногами и разворачиваюсь к нему лицом.

— Даи-ка угадаю, по чему ты в Парадайс-Шорс точно не тосковал. Местные снобы. Чопорные званые вечера. Команда по водному поло.

Он картинно закатывает глаза.

— Ой, Лили, только не напоминай про водное поло. По ним-то я, пожалуй, тосковал сильнее всего. Особенно по бритым торсам.

— А школьная форма?

— На флоте я каждый божий день ловил себя на мысли, что форме чертовски не хватает расцветки нашей школы.

Я уже улыбаюсь во весь рот.

— Обязательные уроки латыни.

—

Non sibi sed patriae

2

, — чеканит он с безупречным произношением. — Ты даже не представляешь, как часто это выручало. Похоже, я был единственным на всем флоте, способным просклонять девиз.

— Посиделки на трибунах.

— Главная утеха юности.

— Курение?

Хейден с прищуром смотрит на меня.

— Курение?

— Ты ведь покуривал в школе, помнишь? Я решила, что теперь ты бросил.

Хейден опускает пустую тарелку на журнальный столик и разворачивается ко мне всем корпусом. На лице проскальзывает труднообъяснимая гримаса: то ли ему неловко, то ли смущен. Но стоит запустить пятерню в волосы, как я понимаю: верна первая догадка.

— Ты знала, что я курил, Лил?

Я усмехаюсь.

— Само собой, знала.

— Я ведь всегда следил за тем, чтобы не курить при тебе.

— Да уж, однако я все равно обо всем догадалась.

— Хм, — усмехается он. — Настоящий Шерлок.

— Она самая.

— И ни разу меня не пристыдила? — он придвигается ближе, устраиваясь так, что наши колени на диване почти соприкасаются. Намеренно Хейден поступает или случайно, я не знаю, но его тело теперь тоже развернуто. Сдерживать бешено колотящееся сердце становится все труднее, как и заглушить щемящую боль в груди.

Друзья

, мысленно твержу я себе.

Он хочет остаться друзьями.

Однако внутри робко восстает внутренний протест:

Хейден ведь сохранил ту раковину.

— Нет. Я рассудила так: раз скрываешь, значит, тебе важно, чтобы я ни о чем не догадывалась.

— Просто не хотел дурно на тебя влиять.

— Братья при мне даже ругнуться себе не позволяли. Сквернословить научил именно ты.

— Твоя правда, — его губы кривит лукавая усмешка.

— А еще научил пускать в ход кулаки.

— И что, довелось применить на практике?

— Нет, — честно признаюсь я. — Но все отлично помню. Смотри, — я поднимаю руку и сжимаю пальцы в кулак – точь-в-точь как он учил: большой палец должен лежать снаружи, а не прятаться внутрь, иначе при ударе мгновенно сломается. И главное – не сжимать кулак слишком сильно, чтобы мизинец не подгибался вовнутрь.

— Хм, — тихо роняет он, сжимая ладонь в своих руках. Хейден поворачивает ее, оценивая положение большого пальца. — Отлично.

— Я ничего не забыла, — шепчу я в ответ. На таком близком расстоянии его глаза кажутся удивительно теплыми, сохраняя знакомый янтарный оттенок. Кожа сильно загорела, а у внешних уголков глаз пролегли едва заметные мелкие морщинки. Ему довелось немало повидать и пережить – пройти через то, чего мне даже вообразить не дано. За те десять лет, что мы провели порознь, Хейден прожил целую жизнь. Впрочем, как и я.

И все же ладонь, сжимающая мою, ощущается такой же родной, как собственная. Пусть волосы острижены короче, они все так же непослушно вьются на лбу, как и в былые годы.

— Вот и славно, — Хейден неторопливо опускает руку, пока та не устраивается в его ладонях в свободном пространстве разделяющего нас дивана. Большой палец принимается медленно чертить круги по ладони с внутренней стороны. От этого прикосновения по руке пробегает покалывающая дрожь, а в груди разливается блаженное тепло. — А как же ты сама?

— О чем ты?

— Ты обмолвилась, что братья без меня скучали. Неужели только они?

Дыхание перехватывает. То, о чем он спрашивает...

— Уверена, дядя тоже места себе не находил, — мягко поддразниваю я, заставляя Хейдена рассмеяться. Бархатистый, грудной смех заставляет меня невольно податься ближе.

—

Лили

, — с укоризной качает он головой.

— Знаю я, знаю, — я опускаю взгляд туда, где ладонь покоится в его руках. — Я тоже безумно скучала, — едва слышно шепчу я. — Тебе ли не знать.

Хейден долго хранит молчание, сидит неподвижно, не выпуская моей ладони. Его руки – теплые, куда крупнее, чем мне помнилось; кожа сухая и слегка огрубела от мозолей. Мне вдруг становится безумно интересно, какими бы ладони оказались на ощупь, коснись они щеки, обхвати подбородок, скользни ниже по шее и дальше, вдоль тела.

Сердце колотится так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Неужели он ничего не ответит? Душа истосковалась по его словам, а тело жаждет прикосновений.

Ладонь соскальзывает на мое колено и непринужденно замирает. Нажатие едва ощутимо, но тело все равно инстинктивно подается навстречу: рядом с Хейденом я реагирую совершенно безотчетно.

— Лили, — шепчет он, придвинувшись так близко, что я кожей чувствую его теплое дыхание на губах. — Прости меня.

— И ты меня.