Страница 32 из 94
— И чего-то в жизни добился, — после едва заметной паузы она отводит взгляд. — Отслужил в армии.
— На флоте, — тихо поправляю я, по-прежнему не отрывая глаз от конверта.
— Лили,
ma chérie
1
, мне жаль. Искренне. Я никогда не желала причинить тебе боль.
— Но причинила, — я крепче сжимаю конверт и с трудом сглатываю подступивший к горлу ком.
— Да, — ее зеленые глаза всматриваются в мои. — Ты сможешь меня простить?
— Ответь только на один вопрос. Ты и сейчас думаешь, что была права? Поступила бы так же?
Мама сокрушенно смотрит на меня.
— Да, — наконец роняет она. — Не я заставила его уехать, но сделала все, чтобы ты жила дальше. Ты была слишком юной, чтобы губить учебу ради мальчишки.
— Хорошо. Я понимаю, почему ты так поступила, но простить не могу.
— Лили, я...
— Нет. С меня хватит.
Повернувшись, я ухожу: через коридор, вниз по лестнице, выбираюсь наружу навстречу теплому вечернему воздуху. Прочь от роскошного дома с воспоминаниями – столь же прекрасными, сколь и болезненными. Конверт на пассажирском сиденье кажется раскаленным докрасна, пока я преодолеваю недолгий путь до дома.
Припарковавшись на подъездной дорожке, я роняю голову на руль и делаю несколько глубоких вдохов. Слишком много всего навалилось: мамино решение, осознание того, что она знала правду с самого начала.
И то, что Хейден все-таки
не
исчезал бесследно.
Подхватив письмо, я пересекаю пустынную улицу и выхожу на пляж. Вдали тихо набегают волны; обычно их ропот успокаивает, но ничто в мире не способно принести мне облегчение.
Опустившись на песок, я дрожащими пальцами вскрываю конверт и извлекаю спрятанное внутри письмо.
Лили,
Я решил пойти на флот. После службы предлагают отличную программу для поступления в колледж. Ты ведь знаешь, у меня не осталось шансов пробиться ни в одно здешнее заведение, не говоря уже о тех превосходных университетах, куда держишь путь ты, так что это единственный стоящий вариант. Ты всегда желала мне лучшей доли и требовала большего. Обещаю выложиться на полную, чтобы оправдать твою веру.
Я хочу, чтобы ты училась в Йеле, Лили. Хочу, чтобы выбрала столько курсов по искусству, сколько сможешь найти, выбесив тем самым отца. Хочу, чтобы красила ногти тем черным лаком, который так ненавидит твоя мать. Хочу, чтобы за всю оставшуюся жизнь ты больше ни разу не попала в аварию. Я желаю всего этого, даже зная: сам не смогу стать частью твоей жизни.
Ты всегда верила в меня и верила в нас, в то, что вместе мы сильнее целого мира. Поэтому уверен: мой поступок покажется лишенным смысла. А может, ты так никогда его и не поймешь. Прости. Я во многом виноват, но сильнее всего ранит мысль, что разрушил твою веру в меня. Я никогда не хотел причинять тебе боль, и осознание того, что все-таки ее причинил, режет без ножа – куда больнее, чем я мог вообразить.
И прости, что ухожу, когда ты еще оправляешься после аварии. Та ночь будет преследовать меня до конца дней, но я молюсь, чтобы тебя она никогда не тревожила. Ты заслуживаешь гораздо лучшего. Впереди прекрасное, светлое будущее, Лили. Так было всегда.
Мой мир стал бесконечно прекраснее просто оттого, что в нем появилась ты. Спасибо за все. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить, пусть я этого совсем не заслуживаю.
Хейден
Я перечитываю письмо один раз, затем другой, то и дело останавливаясь, когда набежавшие слезы напрочь застилают глаза.
Минувшие десять лет словно сжались до одной недели: душевных сил почти не осталось. Я оплакиваю себя прежнюю – то, какой раздавленной оказалась, когда Хейден ушел, безжалостно и без единого слова разбив мне сердце, пока объяснение преспокойно лежало под крышей собственного дома.
Оплакиваю юного Хейдена: то, что он считал, будто нет иного выхода; то, что из-за меня оставил единственное место, которое мог назвать домом. Оплакиваю то, что единственный человек, которому он по-настоящему доверял, оказался слеп и не заметил, какое гнетущее, яростное чувство вины пожирало его после аварии.
Я оплакиваю десять лет, пролетевших впустую в изнурительной тоске. То, как умудрялась видеть его повсюду, в любой мелочи, даже когда больше всего на свете жаждала вычеркнуть из памяти. То, как в трудные минуты в голове эхом отзывались его полные поддержки слова. То, как могла до глубины души проклинать сам факт существования Хейдена и одновременно молить небо, чтобы он очутился рядом.
Он ведь не солгал. Хейден действительно уехал ради учебы в колледже.
Но строки, выведенные на бумаге твердым, размашистым почерком, кричат о невыносимой муке и отчаянии. О чувстве вины и страхе. И я каким-то образом ухитрилась совершенно этого не заметить, даже на секунду не допустив мысли, что его терзали подобные чувства.
Так что, до кучи, я плачу и по этой причине. Оплакиваю собственную слепоту, а еще – прозрение и ясность, от которых теперь слишком мало толку, ведь пришли они слишком поздно.