Темноглазый дьявол

— Ты прелесть.

— Ты не это должен говорить, Хейден. Ты должен был сказать, что я целовалась как богиня и была просто роковой женщиной.

Черт, я больше не могу сдерживать улыбку.

— Лил, даже ты в тринадцать лет не тянула на соблазнительницу.

— Какое хамство.

— Лили.

— Нет, я серьезно оскорблена. Я бы даже сказала – уязвлена.

Я протягиваю руку и сжимаю ее бедро чуть выше колена – совсем как постоянно делали ее братья, подкалывая друг друга. Вот только я не сжимаю пальцы с той же силой. Она со смехом вскрикивает, отпихивая мою ладонь.

— Ладно-ладно, я не обижаюсь!

Я отпускаю ее.

— Вот и славно.

— Так я была твоим?

— Что?

— Я была твоим первым поцелуем?

Мне показалось, или в ее голосе прозвучала надежда? Я сворачиваю на Оушен-драйв и обдумываю ответ. Скорее всего, я просто отчаявшийся идиот, который жадно ловит любые крохи ее внимания. И как бы мне хотелось ответить на этот вопрос согласием.

Но я никогда не лгал Лили.

— Нет.

Она фыркает.

— Плейбой уже в четырнадцать. Я не удивлена.

— Это было еще до Парадайс-Шорс, — я паркуюсь на подъездной аллее, прямо рядом с дорогущим «Мустангом» Риза.

Машина, которая подчеркивает статус,

как называл ее он.

Машина для понтов

, как называл ее я.

— И это ничего не значило.

Лили посмеивается.

— Ну естественно. Ты же был ребенком.

Я достаю с заднего сиденья ее спортивную сумку.

— Ага. Вот именно.

Наверное, и мне самому давно пора вбить себе это в голову.

Детские поцелуи не считаются.



Спустя несколько месяцев, в почтенном возрасте тринадцати лет, Атласа пришлось усыпить. Элоиза Маршан перепробовала все, что могла, но пес был слишком болен. Вердикт ветеринара. Собака была замечательной, и ее было безумно жаль, но я не воспринял это так тяжело, как дети Маршанов.

Генри делал вид, что ему все равно – хотя с каждым разом становилось все сложнее понять, притворяется он или нет. Паркер был сам не свой.

Мы с Ризом пустили в ход тяжелую артиллерию. Разложили диван-кровать в его комнате и притащили старенькую «Нинтендо». Мы не включали ее уже много лет. После моего переезда парни постоянно покупали все более новые приставки, и теперь мы рубились только в последние релизы.

— Держи, — говорит Риз. — Нашел в подвале упаковку пива.

Я ловлю банку, которую он мне бросает.

— Уверен?

Он пожимает плечами.

— Отцу сейчас не до этого.

Генри тоже берет банку.

— Полагаю, сегодня подходящий день для распития алкоголя несовершеннолетними.

— За Атласа, — произносит Паркер и поднимает пиво. Мы все чокаемся.

Риз включает в своей комнате плоский телевизор. На экране вспыхивают разноцветные пиксели, и комнату наполняет бодрая музыка из старой игры.

Надо отдать ему должное: во всем этом есть некая пронзительная ностальгия. Как раз под настроение. Возможно, именно этого он и добивался – собрать братьев вместе в последний раз.

Генри приехал из Нью-Йорка только на выходные, а Ризу скоро возвращаться в колледж. Мы с Паркером уже одной ногой на пороге взрослой жизни – выпускной не за горами.

Генри тянется к одному из джойстиков.

— Кто-нибудь проведывал Лили?

Риз кивает.

— Она хочет побыть одна.

— Ясно.

Я делаю еще глоток пива и наблюдаю, как цветастые братья-итальянцы носятся по пиксельным ландшафтам среди грибов и растений.

Лили не знала жизни без этого пса. Она добрая, и иногда слишком близко принимает все к сердцу. Я уже видел такое раньше – когда разбивалась тарелка или когда девчонки в школе вели себя как стервы.

То, что она сидит в своей комнате в полном одиночестве, кажется мне неправильным. Я чувствую это нутром, но из всех парней в этой спальне у меня меньше всего прав изображать защитника. Слава богу, я Лили не брат.

Но я ей и не парень. Смотрю, как Марио сжирает плотоядный цветок на экране, и всей душой ему сочувствую.

Несколько часов и пара упаковок пива спустя мы теряем Генри. Он упомянул, что ему рано вставать, и что-то про удаленную видеоконференцию.

Я бросаю взгляд на Паркера. Он уснул, так и не выпустив из рук джойстик. Никогда не сдается без боя.

— Держался до последнего, а?

Риз закатывает глаза.

— Упертости ему не занимать, тут не поспоришь.

— Иногда даже слишком.

Я встаю и разминаю затекшую спину. Утренние пробежки – это здорово, но в последнее время я, похоже, перебарщиваю.

Риз выключает приставку, и экран гаснет.

— Присмотришь за ним?

Я смотрю на Риза. Он сильно вытянулся, стал самым высоким из братьев и остался таким же непредсказуемым.

— За Паркером?

— Да. Он импульсивный. Сам знаешь, — Риз бросает взгляд на закрытую дверь своей спальни – мы плотно прикрыли ее, чтобы не мешать остальным.

— И за Лили. Особенно за Лили.

Я встречаюсь с ним взглядом и мечтаю провалиться сквозь землю. Знал бы он, насколько пристально я за ней присматриваю. Больше бы никогда не пустил меня на порог.

— Без проблем.

— Спасибо, чувак.

На прощание я киваю и оставляю его разбираться с дрыхнущим братом. В доме темно и тихо, но я знаю здесь каждый угол наизусть. Я столько раз тайком ускользал из дома Маршанов, что успел выучить, на какие половицы лучше не наступать.

Я останавливаюсь у закрытой двери в комнату Лили – это уже вошло в привычку. Я бывал у нее сотни раз, но никогда глубокой ночью. И уж тем более никогда, когда она лежала в постели.

В ее комнате не тихо. До меня доносится звук приглушенных рыданий.

Черт. Она хотела побыть одна. Ну естественно, чего еще она могла хотеть. Лили не позволяет себе ломаться на глазах у других – это мы все усвоили. Ризу нужно было вытащить ее к нам силой. Их дурацкие шуточки точно пошли бы ей на пользу.

Я замираю с рукой на дверной ручке.

Мне не стоит заходить – знаю, что не стоит, – но бросить Лили наедине с ее болью сродни физической невозможности. Поменяйся мы местами, она бы ни за что не оставила меня в одиночестве.

Я поворачиваю ручку. Комната мягко освещена гирляндами, которыми она украсила изголовье кровати. В полумраке я едва различаю ее силуэт: она лежит на боку, разметав темные волосы по подушке.

— Лили?

Всхлипы мгновенно, хоть и с явным усилием, прекращаются.

— Хейден?

— Да.