Вижу тебя, Лили

Генри откидывается, снова глядя на толпу. Музыка становится громче, рядом кто-то смеётся, дети пробегают мимо с сахарной ватой. Я же сижу, сжимая стакан с уже остывшим глинтвейном, и чувствую, как внутри всё медленно, болезненно сдвигается.

Где-то в толпе, среди огней и смеха, возможно, уже стоит Эндрю.

Но прямо сейчас, на этой скамейке, в этом городе, под этими гирляндами, я в первый раз по-настоящему вижу другого человека, которого тоже потеряла.

И от этого становится страшно – по-другому.

Генри встаёт, протягивает руку – мягко, почти торжественно, как будто спрашивает разрешение у самой судьбы.

– Можно пригласить вас на танец? – Он чуть кланяется, и от этой старомодной галантности у меня становится теплее.

– Конечно, – отвечаю я, хотя нога ноет так, будто внутри неё живёт свернувшаяся боль.

Мы оставляем стаканы с глинтвейном на лавочке. Мой – почти полный, остывший, Генри – пустой, только аромат корицы ещё держится на краю бумаги.

Он бережно подхватывает меня под локоть, помогая пройти через снежную плитку. Танцпол – просто расчищенный участок площади, залитый мягким золотым светом.

Музыка меняется.

Знакомые первые ноты рассыпаются по воздуху, как тонкие снежинки:

«Have Yourself a Merry Little Christmas».

Генри кладёт ладонь мне на талию – аккуратно, учитывая ортез, будто боится причинить боль. Пальцы другой переплетаются с моими.

Мы двигаемся почти незаметно. Но он ведёт так уверенно, так мягко, что я на секунду забываю о боли.

Снег кружится вокруг нас, музыка обнимает со всех сторон – и рождественская ярмарка кажется волшебной, настоящей, живой.

– Держишься? – тихо спрашивает Генри.

– Да, – выдыхаю я. – Просто… пугает то, что всё так медленно.

– Медленно – это хорошо, – улыбается Генри. – Мы никуда не спешим.

В какой-то миг мне кажется, что мир наконец перестаёт качаться. Но танец подходит к концу.

Люди вокруг останавливаются, пары расходятся. Музыка стихает, остаётся только шум ярмарки.

Генри вдруг кто-то окликает.

Незаметно, осторожно – мужчина в тёмной парке, с бумажным пакетиком жареных орехов. Лицо незнакомое, обычное – но я вижу, как Генри напряжённо реагирует.

Полицейский под прикрытием.

– Я на секунду, – говорит Генри. – Подождёшь здесь? Если нога…

– Да, – киваю в ответ. – Всё хорошо. Я постою.

Генри уходит к офицеру – тот склоняется к нему, что-то говорит вполголоса. Я делаю шаг назад, ближе к гирляндам, ставлю здоровую ногу устойчивее, чтобы не потерять равновесие.

Закрываю глаза всего на миг – короткое, почти невесомое мгновение, – вдыхаю знакомые запахи рождественской ярмарки: тёплая корица, терпкая апельсиновая цедра, хвойные ветки, которые будто сохранили в себе дыхание леса. Это должно успокаивать. Должно возвращать мне ощущение того, что я среди людей, в безопасности, что жизнь всё ещё может быть красивой.

Но мне холодно.

Как будто по шее вдруг прошла ледяная нить – резкая, тонкая, змеистая. Словно чьи-то глаза только что скользнули по моей коже, врезались в неё, оставив невидимую царапину. Словно кто-то стоит так близко, что его тень касается моей спины.

Открываю глаза медленно, словно боюсь увидеть то, что уже чувствую кожей.

И сердце проваливается вниз.

Потому что я понимаю – он позади.

Я не слышала шагов. Ни хруста снега, ни дыхания. Ничего. Но тело знает правду. Оно отзывается тревогой, вздрагивает. Каждая клетка встает на дыбы, как будто пытается предупредить: беги.

Но я не могу.

Тёплое, почти влажное дыхание касается моей шеи.

– Вижу тебя, Лили…

Шёпот – тихий, мягкий, будто ласковый. Но он ощущается как лезвие ножа, скользящее по коже. Как угроза, спрятанная в бархате.

– И ты прекрасна.

Оборачиваюсь слишком резко, спину ломит, в груди взрывается удар сердца, такой сильный, что дышать становится больно.

Он.

Эндрю.

Стоит так близко, что я могу увидеть каждую его ресницу. Его дыхание всё ещё касается моего лица. Чёрная куртка, чёрная кепка, тёмные джинсы, волосы под кепкой теперь короткие и чёрные, – такой простой, неприметный мужчина, каких сотни на ярмарке. Но его подлинность выдаёт одно: глаза. Взгляд стал непроглядно глубоким, тягучим.

Его улыбка – медленная, почти болезненная.

– Привет, Лили, – произносит он, будто мы друзья, будто ничего страшного не было.

У меня пересыхает горло. Воздух застревает внутри, словно не решается выйти.

– Ты… изменился, – выдавливаю я. Глупо.

– Захотел попробовать новый образ. – Он делает шаг ко мне. Его походка такая мягкая, что кажется нереальной. – Но, знаешь… кем бы я ни стал, я всё равно остаюсь собой, когда смотрю на тебя.

Он медленно оглядывает площадь – светящиеся палатки, гирлянды, карусель, пары, которые кружатся под рождественскую музыку. Люди смеются, пьют глинтвейн, фотографируются под аркой из огней.

Праздник.

А рядом со мной стоит кошмар.

Когда его взгляд возвращается ко мне, в нём проявляется что-то голодное.

– Сколько полиции ты привела, Лили? – спрашивает он почти лениво. – Сорок человек? Пятьдесят?

Делаю шаг назад – но он мгновенно перехватывает меня за талию, тянет так близко, что я слышу стук его сердца. Или это моё?..

Дыхание перехватывает.

– У меня минуты три, – шепчет он. – Может, четыре, если они плохо работают головой. Пока ты рядом, они не рискнут достать оружие.

– Эндрю… – Я слышу свой голос и едва узнаю его. – Пожалуйста, сдавайся. Это всё может закончиться… по-другому.

Он улыбается шире.

– Хуже, Лили? – Парень проводит пальцами по моему предплечью, будто успокаивает. На самом деле – сжимает. – Худшее уже было. Когда я увидел тебя впервые.

Мой желудок сжимается.

– Ты… похитил меня, – голос звучит надтреснуто.

– Лили… – медленно, почти ласково произносит он. – Я любил тебя…

Меня бьёт дрожь.

И в этот момент музыка резко обрывается. Как нож по струне. Сцена озаряется неоновыми белыми пятнами прожекторов.

– Полиция Эшфилда! Замрите! Руки вверх! Отпустите девушку! – гремит со всех сторон.

Толпа взрывается движением. Люди кричат, отступают, офицеры под прикрытием укрепляют линии, освобождая пространство вокруг нас.

Но Эндрю даже не моргнул.

– Началось, – усмехается он.

– Эндрю, ты должен… – я пытаюсь начать, но его взгляд обрывает меня.