Вижу тебя, Лили

– Дыши, – шепчет Генри, чуть наклоняясь ко мне. – Просто дыши. Помни: ты не одна. Вон тот парень у киоска с хот-догами – наш. Парочка у карусели – наши. Видишь женщину с собакой? Тоже наша.

Киваю, хотя от этого не легче. Знание того, что вокруг десятки полицейских, не отменяет факта: для Эндрю всё это игра. И в этой игре я – главный приз.

Мы медленно продвигаемся вдоль рядов. Деревянные домики, украшенные еловыми ветками и лампочками, пестрят пряниками, свечами, игрушками, братьями-близнецами моего детства. Где-то обдают жаром жареные сосиски, где-то звонко смеются дети, пытаясь поймать языком снежинки.

– Хочешь глинтвейн? – спрашивает Генри.

– Хочу, – честно отвечаю я. – Если он достаточно горячий, может, отогреет сердце.

Он улыбается краем губ.

– Сиди здесь, – он кивает на свободную скамью у ёлки. – Я сейчас.

Опускаюсь на скамейку, осторожно вытягивая больную ногу. Высокая ёлка над нами усыпана стеклянными шарами и белыми лампочками, на ветках мерцают снежинки. Делаю вид, что любуюсь ими, хотя на самом деле сканирую толпу. Лица. Движения. Тени.

Кто-то проходит слишком близко – я вздрагиваю. Кто-то смеётся за спиной – сердце подскакивает. Каждый высокий мужчина в молочном пальто кажется мне им. Каждая тёмная куртка – его курткой.

Генри возвращается с двумя бумажными стаканчиками. Пар от глинтвейна поднимается спиралями, пахнет вином, цитрусом и корицей.

– Официально это просто горячий сок, – сообщает он. – Неформально – тут достаточно вина, чтобы ты наконец перестала дрожать.

– Я дрожу не от холода, – бурчу я, обхватывая стакан ладонями.

– Знаю, – мягко отвечает Генри.

Мы сидим какое-то время молча, грея пальцы о картон и вглядываясь в толпу. Музыка сменяет одну мелодию другой. Над сценой вспыхивают и гаснут огни. Где-то вдалеке кто-то объявляет розыгрыш лотереи.

– Ник тоже любит ярмарки, – вдруг говорит Генри.

Я вздрагиваю, чуть не проливая глинтвейн, и автоматически возражаю:

– Он ненавидит толпы людей.

– Ненавидит толпы. Но любит ярмарки, – усмехается Генри. – Странная смесь, да?

Опускаю глаза на тёмно-рубиновую жидкость в стакане.

– Он уехал, – осторожно напоминаю я. – Его нет в городе.

Генри кивает.

– Уехал. Наконец-то. Как и должен был ещё несколько месяцев назад.

Поднимаю на него взгляд.

– О чём ты?

Генри вздыхает, откидывается на спинку скамейки, вытягивает ноги.

– Ник поступил в академию полиции ещё осенью. На нормальной основе, с общежитием, занятиями, практикой. Всё как положено. Только… – Угол его губ дёргается. – Только он почему-то решил, что может жить на два города.

Моргаю.

– Как это – на два города?

– Днём – занятия, ночью – здесь. Официально он числился там, на лекциях, в патруле. Неофициально – половину времени проводил здесь, следя, чтобы ты поела, закрыла магазин, дошла домой и была в безопасности.

От глинтвейна вдруг становится тошно.

– Я… я не знала, – произношу тихо.

– Конечно, не знала, – мягко, но без насмешки отвечает Генри. – Он очень старался, чтобы ты не знала.

В горле появляется ком.

– Ты сказал ему… уехать? – спрашиваю я.

Он на секунду закрывает глаза.

– Я говорил ему не превращаться в меня.

Поворачиваюсь к нему всем корпусом.

– В тебя?

Генри смотрит на сцену, где дети поют рождественские песни, голос у него становится тише.

– Когда-то у меня тоже была девушка, за которой я носился, как Ник за тобой. Тогда не было ни мобильных, ни трекеров, ни мессенджеров – но я всё равно умудрялся контролировать каждый её шаг. Ждал у остановки, ходил за ней после занятий, появлялся там, где она не ждала. Мне казалось, что если я буду рядом каждую минуту, если буду держать её подальше от любого риска – ничего плохого не случится. А ей казалось, что я строю вокруг неё клетку.

Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья.

– Я называл это любовью. Ей казалось, что это удушье. Её родители не позволили ей быть со мной – бедным парнем из неблагополучной семьи, без дома, без будущего, без хоть какого-то шанса выглядеть достойно рядом с их дочерью. Тогда я думал, что если буду стараться сильнее всех, если докажу, что люблю её больше всех – этого хватит. Но нет. Она не выбрала меня. И меня это ломало годами.

Слушаю, и с каждым словом во мне что-то болезненно щёлкает. Сцены с Ником всплывают одна за другой: его сообщения, его резкие слова.

– Поэтому ты…

– Поэтому я сказал Нику, что если он не перестанет жить только тобой – потеряет всё остальное, – кивает Генри. – Образование. Будущее. Себя. И однажды проснётся с пустыми руками и пустой бутылкой.

Стискиваю стакан так, что он чуть не мнётся.

– И он… послушал? – голос предательски дрожит.

– Не сразу, – честно отвечает Генри. – Его пытались исключить за пропуски. Он ругался с наставниками, устраивал сцены. В какой-то момент сказал, что бросит всё и останется здесь, в Эшфилде. Просто потому что ты здесь.

У меня темнеет в глазах.

– Не может быть…

– И я тогда сказал ему очень жёсткую вещь, – продолжает Генри. – Что нельзя строить свою жизнь вокруг человека, который не обязан любить тебя в ответ.

Слова режут, как лезвие. Потому что это правда. Потому что это про Ника. И – про меня.

– Лили. – Генри поворачивается ко мне. – Ник выбрал академию не потому, что передумал заботиться о тебе. Он выбрал её, потому что понял: если не уйдёт, то однажды возненавидит тебя за то, что бросил ради тебя всё. А ведь ты об этом даже не просила.

Слёзы предательски подступают к глазам. Я быстро моргаю, но одна всё равно падает в глинтвейн.

– Я… даже не заметила, – говорю глухо. – Не заметила, что он… что он жил вот так. Между… мной и своей жизнью.

– Вот поэтому, – Генри наклоняется ближе, его голос становится жёстче, – я прошу тебя об одном.

Поднимаю на него глаза.

– Не смей влюбляться в него из жалости.

Слова ударяют сильнее, чем если бы он меня оттолкнул.

– Я… я… – запинаюсь.

– Не потому, что он спас тебя, – продолжает Генри. – Не потому, что ты его обидела. Не потому, что обвиняла. Если когда-нибудь ты поймёшь, что любишь его – это должно быть из-за того, кто он есть. Из-за того, как он смеётся, как злится, как смотрит на мир. Но не из-за долга. Не из-за вины. Поняла?

Я долго молчу. Потом едва заметно киваю.