Вижу тебя, Лили

И мысль о том, что между нами тогда была только стеклянная рама, делает меня почти невменяемой от страха.

Шериф поднимается по ступенькам. Генри распахивает дверь шире.

– Где Лили? – спрашивает Харвуд.

– Здесь, – выдыхаю я и делаю шаг вперёд, хоть ноги подкашиваются.

Шериф смотрит на меня так, будто оценивает степень повреждений. Не тех, что на теле. Тех, что глубже.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Качаю головой, но понимаю – он спрашивает не о моём психическом состоянии.

– Он внутрь не заходил? Следов нет? Ты ничего не слышала? Шаги? Скрежет? – Он говорит быстро, чётко.

– Нет… – отвечаю я. – Ничего такого. Я… просто увидела утром… но я знаю. Я чувствую, что он был здесь.

Харвуд выдыхает и коротко кивает.

– Потому что он хотел, чтобы ты так думала. Он оставил это для тебя.

Меня снова начинает трясти.

Шериф говорит дальше, прищурившись, словно собирает в уме огромную карту:

– Мы прочёсываем всё – лес, трассу, соседние районы, дома его знакомых. Но Эндрю не дурак. Он готовился. У него есть куда уйти. Есть деньги. Есть навыки. Он знает, как скрываться. Знает, как обходить камеры и патрули. И главное – он юрист. Он понимает, как мыслит полиция.

Генри резко вскидывает голову, его голос ломается:

– Ты хочешь сказать… что вы не поймаете его?!

Харвуд поднимает ладонь.

– Нет. Я хочу сказать, что обычными методами это будет сложно. Очень. Нам нужен план.

Он смотрит прямо на меня.

– Лили, придётся привлечь тебя.

Генри тут же делает шаг вперёд, чуть прикрывая меня собой:

– Нет. Даже не начинай. Она только что пережила такое… ты видел её ногу?! Видел её состояние?!

Но я уже поднимаю глаза.

И чувствую, как внутри, под бетонной плитой паники… шевелится что-то другое. Усталость.

– Что за план? – спрашиваю, голос тихий, но ровный.

– Лили! – Генри смотрит на меня так, будто я схожу с ума.

– Я устала, – отвечаю ему.

И впервые слышу, что мой голос не дрожит. Он просто… пустой.

– Я не могу жить так – постоянно ждать, когда он появится снова. Оглядываться. Я не могу. Если я буду просто сидеть, он придёт. И тогда…

Я не заканчиваю. Генри закрывает глаза, будто слова ударили его.

Шериф тихо кивает, будто ждал именно этого момента.

– Хорошо. Тогда слушайте внимательно. Оба.

Он делает шаг ближе, голос становится ниже:

– Эндрю относится к типу сталкеров-созерцателей. Им нужно наблюдать. Выстраивать иллюзию связи с жертвой. Он должен чувствовать, что знает, где ты, что ты делаешь, о чём думаешь. Ему важно, чтобы ты реагировала – страхом, тревогой, подавленностью. Это подпитывает.

Он выдаёт это спокойным, почти научным тоном. Но меня каждое слово режет.

– И знаешь, что сильнее всего выводит его из равновесия? – Шериф смотрит мне прямо в глаза.

Я чуть видно качаю головой.

– Когда жертва перестаёт быть доступной для его контроля. Когда она уходит. Становится недосягаемой. Или перестаёт бояться.

Меня окатывает холодом, будто на меня вылили ведро ледяной воды.

– Сейчас он злой. Очень злой. Ты сбежала. Ты разрушила его сценарий. Он потерял контроль, и это может подтолкнуть его к ошибке.

Генри сжимает кулаки так, что хрустят суставы:

– И что теперь? Ждать, пока он что-то сделает?! Какой смысл в этом? Она и так…

– Нет, – перебивает шериф твёрдо. – Мы сделаем так, чтобы он подумал, будто ты возвращаешься к обычной жизни. Что расслабилась. Что всё снова как раньше. И тогда он подойдёт ближе.

Горло у меня сжимается. Воздух режет лёгкие.

– Вы хотите… – голос ломается. – Ловушку.

Харвуд кивает.

– Ловушку. На живца.

Генри взрывается:

– НЕТ! Я не позволю! Лили, даже не думай! Ты не обязана… ты не выдержишь этого!

Но я уже знаю.

Если не остановлю Эндрю сейчас, он не остановится никогда. Он будет рядом всегда. В тени. В телефоне. В окне.

– Я согласна, – произношу тихо.

Генри делает шаг ко мне, готов схватить за плечи.

– Лили…

Но шериф поднимает ладонь.

– Она уже решила.

Он смотрит на меня пристально, почти изучающе. Потом слегка кивает.

– Тогда слушай. План такой…

* * *

Через пару часов мы сидим с Генри за столом на кухне. Кофе остыл, остывает и овсянка, к которой я так и не притронулась. На столе лежит схема, которую набросал шериф Харвуд – грубый план района, стрелки, кружки, пометки ручкой.

Всё очень просто, если смотреть со стороны.

Очень сложно, если ты – центр всей этой схемы.

– Итак, – говорил Харвуд, проводя пальцем по схеме. – Вечером вы с Генри идёте на рождественскую ярмарку. Это логично, это нормально, половина города там будет.

– Сломанная нога – тоже нормально? – спросила я сухо.

– Тем более, – кивнул он. – Ты хромаешь, ты уязвима, но при этом на людях. Эндрю это понравится. Он обожает контраст: толпа, свет, музыка – и ты, одна.

Меня передёрнуло.

– Мы рассредоточим людей. Переодетые офицеры будут в толпе как обычные горожане: семьи, подростки, продавцы. Пара ребят из департамента приедут как уличные музыканты. Охрана ярмарки – это наши люди. В радиусе будут ещё две машины без маркировки. Камеры наблюдения перекрывают входы и выходы. Если он появится – а он, скорее всего, появится, – мы его засечём.

– «Скорее всего», – повторила я.

– Он оставил надпись под твоим окном, – жёстко сказал Харвуд. – Это значит, что ему нужно, чтобы ты знала. Чтобы ты боялась. И чтобы ты вела себя так, как он рассчитывает. Ты пойдёшь на ярмарку – он придёт смотреть.

Генри сжал мою ладонь под столом.

– Если он вообще ещё в городе, – пробурчал он.

– Он здесь, – произнесла я прежде, чем успела подумать. Я просто знала это. Чувствовала кожей, позвоночником, каждым нервом.

Шериф смотрел на меня пристально, потом коротко кивнул:

– Я тоже так думаю.

* * *

Вечером Эшфилд светится, как город с рождественской открытки.

Мы с Генри выходим из машины возле площади, где развернулась ярмарка. Воздух режет лёгкие морозом и корицей – пахнет глинтвейном, горячим шоколадом, жареными каштанами. Над головой сияют гирлянды, разноцветные огоньки бегут по фасадам домов, из динамиков где-то на сцене льётся рождественский джаз.

Опираюсь на костыль и на плечо Генри. Ортез на ноге делает меня ещё более неповоротливой, чем обычно. С каждой неловкой ступенькой мне кажется, что на нас смотрят. Все. И он – тоже.