Вижу тебя, Лили

Глава 17

Просыпаюсь от тишины.

Не просто утренней – той густой, давящей, зимней тишины, которая будто лежит на груди. Той, что заполняет собой воздух, стены, мысли. Той, в которой даже собственное дыхание кажется слишком громким.

Несколько секунд не понимаю, где я, кто я, когда последний раз спала спокойно. Глазам нужно время, чтобы сфокусироваться. Нога болит глухо, глубоко, как если бы под кожей лежал ледяной камень. Пластиковая шина давит, будто напоминая: да, всё было. Да, ты выжила. Да, теперь так.

С трудом поднимаюсь. Зимнее рождественское утро. Сочельник. Обычно в этот день я просыпалась от запаха корицы, тёплого теста и того тихого счастья, которое бабушка называла «волшебством первых огней». Вспоминаю, как маленькой босиком по половицам бежала к окну, чтобы увидеть, как город загорается праздничными гирляндами.

Сейчас вместо этого – гулкая пустота и стягивающий грудь страх.

Медленно сажусь. Мышцы ноют, как после долгой дороги. Ступни касаются ковра – он холодный, сухой, колючий, и это ощущение бьёт по нервам. Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Держусь за край кровати и с усилием поднимаюсь. Нога предательски подгибается, и мне приходится схватиться за стену.

Хромаю в ванную. Держусь за раковину – пальцы побелели от напряжения. Умываюсь холодной водой, но от неё только сильнее проступают синяки под глазами.

Поднимаю взгляд в зеркало.

И вижу незнакомую девушку.

Глаза воспалённые, красные. Под ними – тяжёлые синеватые тени, словно художник слишком увлёкся, рисуя усталость. Волосы – длинные, светлые, волнистые, но без прежнего сияния: они спутанные, тусклые, будто пропитанные ночными страхами. Лицо стало тоньше, скулы будто режут кожу изнутри.

Впервые выгляжу не на восемнадцать, а на двадцать восемь. Или тридцать. Или столько, сколько живёт в человеке боль.

Медленно расчёсываю волосы. Каждая перетянутая прядь отзывается в корнях неприятной болью. Лицо дёргается. Брови подрагивают. Но продолжаю, потому что если сейчас не привести себя в порядок, я просто рассыплюсь.

Заканчиваю. Выдыхаю. Подхрамываю к окну. Пальцы касаются тяжёлой ткани штор.

Свет. Мне нужен свет.

Отодвигаю одну половину.

И мир ломается.

На улице. Под моим окном. На чёрном асфальте, от края до края, нанесено широкими, уверенными, размашистыми движениями:

ВИЖУ ТЕБЯ, ЛИЛИ.

Белая краска – яркая, свежая. Её слишком много – она стекает толстыми каплями к стоку дороги.

Цепенею. Внутри что-то хрустит, будто треснула кость.

– Н… нет… – шепчу. Голос не слушается. Горло сжимается. Колени становятся ватными. – Нет… пожалуйста…

Пальцы дрожат так сильно, что я хватаюсь за подоконник, иначе упаду. Но всё равно сползаю вниз, потому что ноги подгибаются.

– Генри-и!!!

Крик рвётся с надрывом, хриплым, сырым, как последний вздох.

Слышу, как где-то внизу что-то падает. Потом быстрые, спотыкающиеся шаги. Генри несётся наверх.

Он влетает в комнату:

– Лили, что?.. Что случилось?!

Я только поднимаю руку и, не в силах выговорить и слово, показываю в окно.

Генри подходит. И замирает.

С его лица уходит цвет.

Вижу, как его зрачки расширяются. Как медленно сжимаются челюсти. Как напрягаются руки – он стискивает край подоконника так сильно, что костяшки становятся белыми.

– Это он… – шепчет Генри. – Он был здесь… чёрт…

Он выхватывает телефон.

– Я звоню шерифу. Сейчас же.

Мои руки дрожат. Губы дрожат. Тело трясёт так сильно, будто меня бьёт током.

Эндрю был здесь.

Ночью.

Пока я спала.

Он стоял под моим окном. Он мог дотронуться до стекла. Мог подняться. Мог открыть. Мог войти в комнату.

Он мог стоять у моей кровати.

Меня выворачивает. Хватаюсь за грудь – так сильно сжало в районе сердца, будто туда впились ледяные когти.

Генри говорит в трубку быстро, резко, голос у него железный, твёрдый, как если бы он стал старше на десять лет за одну минуту.

– Да, прямо под окном, огромная надпись… Нет, не одна буква – целое предложение… Да. Да, она в доме. Да, она в безопасности. Пока… Патруль? Хорошо. И группу к нам… Он оставил послание.

Послание.

Слово режет меня, как лезвие.

Дрожу, прижимаю ладони к лицу, но слёзы всё равно находят выход. Они горячие, солёные, катятся быстро и больно.

– Он знает, где я… – шепчу чуть слышно. – Он был здесь… Он мог войти… Генри… он…

Генри роняет телефон на кровать и опускается рядом со мной. Слышу его тяжёлый вдох – рядом, близко, но будто сквозь воду.

Он кладёт руки мне на плечи, обнимает бережно, но крепко.

– Лили, слышишь? Ты в безопасности. Ты со мной. Мы сейчас же всё решим. Шериф приедет через несколько минут.

Я трясу головой.

Мне не холодно.

Мне не жарко.

Мне просто страшно так, как я ещё никогда не боялась.

– Он снова начал свою игру. Снова. И теперь…

Запинаюсь. Воздуха не хватает.

…и теперь рядом нет Ника.

Эти слова не произношу вслух.

Но они раскалывают меня изнутри.

И я не знаю, есть ли у меня силы выдержать вторую охоту.

Через десять минут у дома режуще воет сигнал патрульной сирены. Он настолько громкий, настолько надрывный, что вибрация проходит сквозь стены – и сквозь меня. Будто звук пытается вытряхнуть страх наружу. Но он только глубже вдавливается в грудь.

Стою у окна, цепляясь за подоконник так крепко, будто иначе упаду. Костяшки пальцев белеют. Ноги дрожат. В голове одна мысль: он был здесь. Он стоял под моим окном. Он смотрел вверх. Может быть – прямо на меня. Может быть – даже когда я спала.

Генри стоит чуть сбоку, как щит. Он старается быть сильным, спокойным, но я физически чувствую его напряжение – резкое, горячее, беспомощное.

По заснеженной дорожке к крыльцу идёт шериф Харвуд. Тяжёлый шаг, огромная фигура, зимняя форма, на воротнике – кристаллы инея. Он выглядит усталым, будто прошла не ночь, а неделя без сна. Но в его глазах – собранность.

Он поднимает взгляд на надпись на асфальте. И в его лице что-то меняется.

– Ну и утро… – ворчит он низко. – Чёртова работа.

Он приближается к надписи и приседает, проводя пальцем по краске.

– Свежая. Максимум четыре часа назад, – произносит он. – То есть… ночь. Пока вы были внутри.

Меня словно пробивает током. Я вдыхаю – и воздух режет горло.

Эндрю стоял здесь. Стоял здесь, на этой точке. Под моим окном. Совсем рядом.