Вижу тебя, Лили

Когда машина останавливается у знакомого крыльца, сердце болезненно дёргается – здесь всё слишком теплое, слишком живое, слишком… нормальное. А я – нет.

Генри открывает дверь, подставляет руку. Опираюсь на него, и мы заходим в дом.

И вдруг – хлопок.

Громкий, яркий, взрывной.

– СЮРПРИЗ!!!

Воздух наполняется блёстками и конфетти. Шары, гирлянды, бумажные растяжки. В гостиной ярко, шумно, тесно – будто праздник пытается вытолкнуть мою боль наружу.

Софи летит ко мне первой. Слёзы блестят в её глазах.

– Лили! – Она хватается за меня, обнимает так сильно, что у меня перехватывает дыхание. – Ох, ты же… ты же… – Она не может договорить, её трясёт. – Не исчезай так. Никогда.

Кейси подбегает следом.

– Мы так боялись! – голос у неё сорванный, тихий. – Ты жива – и это главное.

Они обе держат меня, будто боятся, что я рассыплюсь прямо на ковре. И тут Софи всхлипывает и вытягивает из-за спины небольшую коробочку, завернутую в серебристую бумагу.

– Мы… мы подумали, что тебе нужно… всё начать заново. – Она протягивает подарок, зажатый в дрожащих пальцах.

Кейси торопливо добавляет:

– И ещё… вот. – Она кладёт мне в ладонь маленький конверт с новой SIM-картой. – Чтобы никто… никто больше не смог достучаться до тебя без твоего разрешения.

Сердце проваливается. Горло перехватывает. Смотрю на коробочку, затем на их лица – такие искренние, такие напуганные, такие любящие.

– Это телефон, – шепчет Софи. – Новый. Полностью твой. С настройками безопасности Генри помог.

– И номер новый, – кивает Кейси. – Никто его не знает, кроме нас. Никто.

Я не могу вымолвить ни слова. Только прижимаю подарок к груди, будто это спасательный круг, который возвращает мне право на жизнь.

Смотрю поверх их плеч.

И вижу его.

Ника.

Он стоит у стены, будто намеренно держится подальше. Чёрная толстовка. Лицо бледное от недосыпа. Волосы сбились. Под глазами тень. Он не улыбается. Не делает шаг навстречу.

Он просто смотрит. Холодно.

Мне хочется отвернуться, и я это делаю. Потому что его взгляд больнее всего.

Генри хлопочет на кухне, ставит чайник. Софи показывает мне подаренный телефон. Кейси что-то говорит о новых красках, о зимнем рынке. Они стараются изо всех сил, и всё это похоже на попытку заклеить разлом скотчем.

Софи, взяв мою ладонь, говорит:

– Ты можешь начать заново, Лили. Можешь уехать, поступить в колледж, вернуться к своей мечте. Это не конец. Правда.

Я киваю.

Улыбаюсь.

Но улыбка – это просто движение мышц. Внутри ничего нет. Только пустота, холодная и липкая, как снег, что попадает под одежду.

Чуть позже Генри отвозит Софи к родителям. Кейси поднимается к себе. Дом становится тихим – слишком тихим. Даже часы на стене тикают гулко, будто в пустом зале.

Я поднимаюсь в свою комнату, держась за перила. Нога отдаёт болью. Сердце – слабостью. Голова – пустотой.

Комната такая же, какой я её оставила. Но кажется чужой. Я сажусь на кровать, спина опирается о стену.

И в этот момент дверь приоткрывается.

Ник.

Я вздрагиваю.

Он стоит в проёме, как человек, которому одновременно нужно войти и которого сдерживает какая-то невидимая преграда. Половина его лица скрыта тенью от коридора. Зелёные глаза смотрят прямо на меня, устало, зло, хищно – и в то же время со странным напряжённым сочувствием, как будто он сам не до конца понимает, что чувствует.

Выпрямляюсь, хотя руки дрожат.

– Ник… – произношу едва слышно. – Ты… хотел поговорить?

Дверь медленно, со щелчком, закрывается за ним. Комната сжимается.

Он подходит ближе, но не садится. Останавливается у шкафа, кладёт ладонь на край, словно держится за что-то, чтобы не сорваться.

– Смотрю на тебя, – говорит он медленно, тяжело. – И не понимаю, как ты вообще умудрилась… – Сжимает челюсти, напрягая скулы. – Как вообще можно было так вляпаться, Лили.

Его слова режут, как стекло. Но я принимаю это. Я заслужила.

– Знаю, – шепчу в ответ. – Знаю…

Он коротко усмехается – безрадостно.

– Ты могла погибнуть. Ты понимаешь это? – Он делает шаг, потом останавливается, будто боится приблизиться. – Ты хоть на секунду представляешь, что он мог с тобой сделать?

У меня перехватывает дыхание. Он прав. Я знаю, что он прав. Но слышать это – всё равно что дышать иглами.

Ник закрывает глаза, проводит рукой по лицу. Глубоко вдыхает.

– Я злюсь, – говорит он. – Так злюсь, что не узнаю себя. Но… – Он сжимает кулак. – Это всё равно лучше, чем думать, что ты там… что ты могла… – он не заканчивает фразу.

Слова зависают между нами, как треснувшее стекло.

Я едва слышно произношу:

– Прости меня.

Он не отвечает. Только переводит взгляд на пол. Плечи опускаются. Он выглядит так, будто на пять лет постарел за несколько дней.

– Мне не за что тебя прощать.

Слова падают тяжело, будто Ник бросает их не мне, а самому себе, прямо под ноги, чтобы уже не было пути назад. На секунду мне кажется, что я не расслышала, что он сказал что-то другое, но нет. Его голос тихий, вымотанный, без привычной резкой рубленой силы. Только усталость. Честность, которой он сам боится.

Поднимаю на него взгляд. Он всё ещё стоит, опершись ладонью о шкаф, но в позе исчезла твёрдость: плечи чуть опущены, губы дрожат настолько незаметно, что это увидят только те, кто знает его слишком хорошо.

– Лили… – Ник выдыхает, словно выпускает из груди дни напряжения. Он закрывает глаза ненадолго – на долю секунды, будто примеряется: может ли он сказать правду и выжить после этого. – Я… – Голос хрипит, ломается, он сжимает зубы, перенося вес с ноги на ногу. – Я контролировал тебя. Да. Но не потому, что хотел иметь власть над тобой. Не потому, что думал, будто имею право. – Он смотрит прямо на меня, и этот взгляд прожигает. – Я боялся.

Он приседает передо мной, медленно, будто каждое движение – это борьба. Кладёт локти на колени, сцепляет пальцы. Теперь его глаза на уровне моих.

– Я боялся всё время. Что ты уйдёшь. Что тебя кто-то ранит. Что с тобой что-то случится на обратной дороге из магазина. Что ты забудешь поесть. Что замёрзнешь. Что кто-то посмотрит на тебя так, как… как хотел смотреть только я. – Он горько усмехается. – Забота? Это была тревога. Зависимость. Детская травма. Но я… я не знал, как иначе.

У меня внутри что-то скручивается. Больно.

– Ник…

Но он поднимает руку, будто просит дать договорить.