Страница 72 из 86
Чужой. Не мой – у меня уже нет телефона.
Это телефон Ника.
Сердце делает ещё один резкий удар, болезненный, неровный. Поворачиваю голову медленно, осторожно – мышцы будто деревянные, тяжёлые, натянутые до предела. Свет в палате слабый: утренняя заря пробивается сквозь жалюзи тонкими голубыми полосами, холодными, как лёд. Только теперь понимаю – ночь прошла. Наступает утро.
Вижу Ника.
Он сидит в кресле прямо у моей кровати. Даже не сидит – будто повис в неестественной позе, наклонившись вперёд. Плечи сутулились, голова чуть опущена. Его волосы растрёпаны, упавшие на лоб, как у мальчишки, который бегал с друзьями весь день. Шея затекла – видно по тому, как она неловко согнута. Одна рука свисает вниз, почти касается пола, другая расслабленно лежит на подлокотнике.
Он выглядит… совсем другим.
Уязвимым. Измотанным. Настоящим.
Словно ночь, проведённая здесь, рядом со мной, съела его изнутри, как морская вода ест металл.
Телефон продолжает звонить – настойчиво, громко, режуще. Ник вздрагивает так резко, будто кто-то ударил его током. Он резко тянется к карману, хватает телефон, смотрит на экран. И я вижу, как его лицо меняется.
Мгновенно.
Сон исчезает. Мягкость исчезает. Остатки покоя разлетаются, как бумага в огне.
Он поднимает трубку.
– Картрайт, – говорит он хриплым, проснувшимся голосом.
Пауза.
И вдруг Ник вскакивает. Настолько резко, что кресло под ним отъезжает назад, скребёт по полу и ударяется о стену. Я вздрагиваю от самого звука.
Он смотрит на меня – всего на мгновение. Но в этом мгновении столько всего: вспышка, острота, напряжение, тревога, злость, страх, вина. Как будто он видит меня и пытается одновременно понять, как держать себя в руках.
И тут же отворачивается. Словно не выдерживает моего взгляда. Или боится, что я увижу то, что он скрывает.
– Да… да. – Его голос становится низким, твердым как камень. – Я еду. Задержи их. Как можешь. Слышишь? Задержи.
Он разворачивается к двери почти на бегу.
Нет.
Нет. Нет. Нет.
Внутри меня что-то рвётся так резко, что я едва успеваю понять – это паника.
Я даже не думаю. Просто кричу:
– Ник! Нет! Не уходи! Пожалуйста! Не оставляй меня!
Мой голос звучит так, будто кто-то сдавил мне горло. Сорванный, отчаянный, полный страха, который я больше не могу скрывать.
Ник замирает.
Он стоит ко мне спиной. Его пальцы белеют на дверной ручке. Плечи напряжены до такой степени, что, кажется, – они сейчас лопнут. Он стоит, как человек, которого тянут в две стороны одновременно.
Потом медленно – очень медленно – разворачивается ко мне.
И смотрит.
И это самое ужасное.
В его глазах – жалость.
Не та, мягкая, нежная, о которой пишут в книгах.
Настоящая. Та, после которой чувствуешь себя так, будто тебя раздавили чем-то огромным.
Я едва дышу.
– Ник… – мой голос срывается. – Пожалуйста. Скажи. Не молчи. Это… хуже всего.
Он долго молчит.
Так долго, что я слышу собственный пульс. Слышу, как пищит монитор. Слышу шаги в коридоре.
Он поворачивается не ко мне – к двери.
И говорит:
– Эндрю сжёг твой магазин.
Слова падают, как топор, и разрубают меня надвое.
Я не дышу. Не моргаю.
И не понимаю, как жить дальше.
Ник открывает дверь и выходит, даже не дождавшись моей реакции. Просто исчезает. Стремительно. Будто отрезает связь.
У меня нет даже сил позвать его. Нет голоса. Нет воздуха.
Всё внутри проваливается.
Магазин.
Сгорел?
Сгорел.
Монитор начинает пищать. Сначала быстро. Потом быстро-быстро. Звук подскакивает, бьёт по ушам. Хватаюсь за одеяло – пальцы дрожат так сильно, что я почти не чувствую их.
Дверь распахивается.
Вбегает медсестра.
– Мисс Холлоуэй! Дышите! Всё хорошо!
Хорошо?
Как может быть хорошо, если моя жизнь только что сгорела дотла?
Пытаюсь вдохнуть, но грудную клетку будто стянули проволокой. Боль – не физическая. Хуже. Гораздо хуже. Та, что разъедает изнутри.
– Магазин… – хриплю я. – Он…
По лицу текут слёзы. Горячие, солёные. Они жгут кожу, как будто это не слёзы, а кислота.
Прибегают ещё две медсестры. Они говорят что-то, действуют быстро, слаженно. Одна подкручивает монитор. Другая кладёт ладонь мне на плечо. Третья ищет вену.
А я просто лежу. И не понимаю, как существовать дальше.
Бабушки нет.
Магазина нет.
Дома нет.
Я одна.
Совсем одна.
Кто-то вкалывает лекарство. Холодный толчок в вену. Мир становится чуть мягче, но не теплее. Просто как будто закрывают дверь перед моими эмоциями, оставляя меня по ту сторону.
Голова тяжелеет. Веки опускаются. Но боль остаётся. Не уходит. Просто тонет глубже, как камень.
Погружаюсь в вязкое состояние, где звуки становятся приглушёнными, как будто я под водой.
И остаётся только пустота.
И горе.
Такое тяжёлое, что кажется – оно давит мне на грудь всем весом мира.
И я ничего не могу с этим сделать.
* * *
Меня выписывают из госпиталя ранним, блеклым утром – тем утром, когда мир будто выдохся за ночь и теперь лежит ровный, гладкий, пустой, как холодный лист бумаги. Воздух пахнет льдом. Свет слишком белый. Люди слишком быстрые. Всё будто происходит вне меня.
На ноге – пластиковый ортез. Жёсткий, чужой. При каждом шаге он скрипит, будто жалуется вместе со мной. Боль тянущая, тупая, хищная. Она говорит: «Ты выжила, но ты сломана».
У входа меня ждёт Генри.
Он стоит, зажав в руках шапку, как будто не знает, куда её деть. Глаза красные, уставшие. Он пытается улыбнуться, но выходит только дрожащая, мягкая складка у губ.
– Лили… – Его голос трещит, как старая доска. – Поехали домой.
Домой.
Слово бьёт в грудь, как камень. Что назвать домом? Дом – пепел. Магазин – пепел. Прошлая жизнь – пепел.
Но я киваю. Иначе не могу.
Генри бережно помогает мне сесть в машину.
Пока он запускает мотор, говорит:
– Эндрю объявлен в розыск. Его ищут шериф, патрули, даже добровольцы из округа. Трассы перекрыты. Лили… он не сможет уйти.
Слова долетают до меня, как через толстое стекло. «Не сможет уйти» звучит как «я хочу, чтобы ты не боялась». Но я боюсь. И мне кажется, что Эндрю может всё.
Дорога к дому Генри длинная, белая, скользкая. Смотрю в окно, вижу деревья, сугробы, солнечные блики на льду. Но всё это как будто не настоящее. Плоское. Как фон для чужого фильма.