Вижу тебя, Лили

Он – человек, который совершал преступление на глазах у всего города. Тот, кто смотрел на меня месяцами. Годами. Тот, кто писал на стенах моего дома. Тот, кто шёл за мной по улицам, звонил ночью, стоял под окнами.

Тот, кто строил клетку медленно, терпеливо, пока я сама не вошла в неё.

Шериф мягко перекрывает поток моих мыслей:

– Сейчас наши люди уже в пути. Дом будет осмотрен. Мы проверим машину, найдём следы пребывания. Все камеры на шоссе просмотрим. Мы возьмём его.

Генри снова сжимает мою руку. Его пальцы тёплые, крепкие, надёжные. А я – всё ещё дрожу.

Шериф продолжает:

– Я оставлю у твоей палаты пост. Никто посторонний сюда не войдёт. – Он переводит взгляд на мои перебинтованные руки, на ледяные пятна ожогов на коже. – Я понимаю, что ты пережила. И это не останется без последствий.

Мне хочется верить. Хочется. Но вера – это роскошь, которой у меня сейчас нет.

– Шериф… – тихо спрашиваю я, – что, если он… уже приехал за мной? Что, если он был где-то рядом… всё это время?

Шериф смотрит в сторону, будто взвешивая ответы, которые не хочется говорить вслух.

– Мы не исключаем ничего. – Он аккуратно закрывает блокнот. – Но ты не останешься одна. Это я тебе обещаю.

Эти слова должны успокоить. Должны.

Но внутри – пустота.

Потому что я знаю: обещания не останавливают психопатов.

Потому что такие, как Эндрю, боятся только одного – когда их игра рушится.

А мой побег был только первым ходом.

И игра ещё не окончена.

Меня увозят на рентген, и всё вокруг распадается на большие, тяжёлые, размытые куски, словно кто-то растёр мир по стеклу влажной ладонью. Потолок плывёт, лампы режут глаза, как раскалённые кольца, и каждое движение носилок отдаётся в теле глухими толчками, от которых хочется провалиться куда-то, где нет боли, холода и мыслей.

Санитары говорят что-то – короткие фразы, привычные, рабочие. Но до меня доходит только металлический звон их инструментов и жёсткий холод воздуха в коридоре. Нога пульсирует – не болью, а каким-то звериным, первобытным сигналом: «опасность», «ломает», «держись». Я не чувствую пальцев на руках, они как чужие.

Рентгеновская комната встречает механическим жужжанием. Белизна плитки делает всё ещё холоднее. Меня переносят внимательными, но уверенными движениями – как хрупкий предмет, который нужно не разбить, а быстро изучить. Врач просит не дышать. Я почти и так не дышу – от страха, от боли, от того, что тело больше не слушается.

Аппарат гудит, движется надо мной, и свет будто уходит под кожу. Я, кажется, закрываю глаза, но всё равно чувствую, как мир давит на меня сверху белым стерильным весом.

Когда снимки сделаны, меня накрывают тёплым одеялом и везут обратно. Носилки катятся по полу, и каждая трещина кажется провалом, в который я могу упасть, если перестану держаться за край этой тонкой простыни.

– Перелом, – слышу голос врача. – Чистый, но неприятный. Опухоль сильная. Готовим шину.

Меня поднимают, фиксируют. Когда накладывают шину, боль пронзает так резко, что мир вспыхивает белым, как молния, и я прикусываю губу до крови, чтобы не закричать. Крик всё равно застрял бы где-то внутри.

Потом – капельница. Жидкость растекается по телу холодом, но затем приходит вторая – горячая, вязкая – обезболивающее, и я чувствую, как реальность на долю секунды отпускает.

Меня переводят в палату.

Полумрак встречает мягким жёлтым светом маленького светильника. Здесь тихо. Слишком тихо. На тумбочке пусто – только вода и коробка салфеток.

В маленьком окошке на двери виднеется тень. Полицейский. Силуэт неподвижный, как каменная статуя. Он стоит там, как страж у входа в чужую темницу.

Лежу, уставившись в окно. В стекле отражается палата: жёлтый свет, моя рука, бледная, тонкая, как бумага. Отражение колеблется – то ли я дрожу, то ли свет.

И вдруг… отражение меняется.

Появляется силуэт. Высокий. Плечи широкие, знакомые. Движение уверенное, резкое. Так ходят только те, кто еле сдерживает себя.

Ник.

Он подходит немедленно, будто его тянет ко мне что-то, что сильнее воли. Подходит близко – настолько, что его тень ложится на моё одеяло. Но я не могу повернуть голову. Не из-за боли.

Я боюсь взглянуть на него.

Боюсь услышать, что он скажет.

Боюсь увидеть в его глазах то, что отталкивала, игнорировала, предавала своим глупым доверием не тому человеку.

Он стоит секунду. Потом ещё одну. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, словно он бежал сюда через весь город.

– Лили, – голос тихий, но в этой тишине – сталь. – Ты понимаешь, что могла умереть?

У меня сводит горло. Жар поднимается к лицу. Стыд накрывает, как ледяная вода. Я не могу дышать.

Он продолжает – ровно, но в каждом слове удар:

– Ты понимаешь, что я ехал по этой чёртовой дороге, в мороз, по льду… потому что у меня было чувство, что с тобой случилось что-то ужасное? – Он сжимает кулаки, пальцы побелели. – И я был прав.

Слёзы сами текут.

Не из-за боли. Не из-за страха.

А потому что его голос – единственное, что сейчас режет сильнее боли в ноге.

– Прости… – выдыхаю еле слышно. – Прости меня, если сможешь…

Он долго молчит. Очень долго. Так долго, что я слышу каждый капающий звук из капельницы, каждое короткое дыхание полицейского за дверью. Даже собственный пульс.

Потом Ник берёт кресло, пододвигает к самой кровати, бросает на него свою куртку, садится. Не так, чтобы удобно – наоборот, так, будто собирается сидеть здесь часами, не двигаясь.

– Спи, Лили, – говорит он хрипло, но мягче. – Спи. Я здесь. Никуда не уйду.

Закрываю глаза. Слёзы горячие, текут, как растаявший воск.

Лекарство тянет вниз. Тепло разливается по телу медленно, осторожно. Пальцы становятся тяжёлыми, веки – словно из ваты.

Я проваливаюсь. Не в кошмар. Нет.

В воспоминания.

Бабушка. Её руки, пахнущие лавандой и кремом для выпечки. Мой детский смех. Снег за окном. Запах ванили.

Там нет ни страха, ни холода, ни Эндрю.

И впервые за очень долгие дни я засыпаю по-настоящему.

Без боли. Без ужаса.

Как ребёнок, которому кто-то наконец сказал: «Ты в безопасности».

Просыпаюсь от резкого, колющего, почти болезненного звука, который прорывает сон, как лезвие. На секунду мне кажется, что это крик – мой, чужой, ночной – и сердце вздрагивает так, будто его дёрнули за нитку. Воздух в палате холодный. Моргаю, пытаясь ухватить реальность, будто она распадается на куски.

Телефон.

Звонит телефон.