Вижу тебя, Лили

Глава 16

Ник выруливает к Мемориальной больнице Сент-Джозефа, и моё сердце делает резкий, болезненный рывок. Здание возникает из темноты, будто огромный холодный айсберг – белое, ровное, безликое. От его вида меня пробирает до костей. Я ненавижу это место. Ненавижу его запах, свет, стены, воспоминания. Ненавижу так сильно, что пальцы сводит. Но выбора нет. Мы катимся прямо ко входу в приёмное отделение.

Мотоцикл подпрыгивает на кочке, Ник резко тормозит, и яркие лампы над дверьми слепят, будто прожекторы сцены, на которую я не должна была выходить. Пытаюсь сползти с сиденья, но нога подламывается. Земля сама поднимается навстречу, и я падаю на холодный, жесткий асфальт. Воздух выбивает из лёгких. Тело ломит. Шум в ушах такой, будто я нырнула под воду.

– Лили! – Ник бросает мотоцикл, даже не заглушив двигатель. Бросается ко мне, одним движением срывает шлем, наклоняется так близко, что его дыхание обжигает моё лицо. Его ладони – горячие, встревоженные – сжимают мои щёки. – Ты меня слышишь? Лили, скажи хоть что-нибудь. Ты замёрзла? Ты что-то сломала?

Открываю рот, но ничего не выходит. Звук застревает где-то между лёгкими и горлом. Я будто таю – не от тепла, а от слабости. Мир уплывает в стороны, темнеет по краям. Боль в ноге пульсирует хищно, глухо, будто живое существо, вцепившееся в меня зубами.

Но я не отключаюсь. Зависаю где-то между «здесь» и «не здесь», в странном ватном пространстве, где всё звучит гулко и отдалённо.

Ник вскакивает. Несётся внутрь приёмного отделения. Через секунду дверь распахивается, и он выкатывает кресло-каталку наружу, крича так громко, что весь персонал поворачивает головы.

– У неё переохлаждение! Возможен перелом! Быстро! Помогите!

Двое сотрудников в форме выбегают следом. Они подхватывают меня, почти невесомую, и перекладывают в кресло-каталку. Ткань под спиной кажется ледяной, но уже через секунду – мягкой. Странно, как быстро тело сдаётся.

Меня везут по коридору. Свет над головой мелькает, как жёлтые вспышки в тумане. Запах антисептика впивается в ноздри. Лязг металлических инструментов раздражает слух. Голоса раздаются со всех сторон.

– У неё сильная гипотермия.

– Снимайте обувь… осторожно!

– Ох… связки повреждены. Вызовите рентгенолога.

– Грейте постепенно.

Мне накрывают ноги тёплыми одеялами. Дают кислород. Дотрагиваются до пальцев рук – я едва чувствую их прикосновения.

Ник стоит рядом, почти прижавшись плечом к креслу. Он дрожит – то ли от холода, то ли от выброса адреналина, то ли от ярости. Руки у него красные, синие костяшки – он ехал в мороз, сжимая руль до боли.

Звонит Генри.

– Я нашёл её. Да. Да, живая. Приезжай. Генри, пожалуйста – просто приезжай.

Потом он наклоняется ко мне.

– Я вызову шерифа, – Ник говорит тихо, но в голосе – сталь. – Лили, они это задокументируют.

Ник говорит врачу:

– Её удерживали против воли. Я вызываю полицию.

Он смотрит прямо перед собой, не на меня. Словно боится, что, если посмотрит, что-то внутри него сорвётся. Сломается. Взорвётся.

Мне становится теплее. Тело оттаивает, и вместе с теплом приходит настоящая боль – глубокая, тянущая, острая. И почти сразу за ней – слёзы. Не громкие, не истеричные – тихие, влажные, стыдные.

Я тянусь к нему.

– Ник… прости… пожалуйста… прости меня…

Он поворачивается.

Его глаза тёмные. Острые. В них – злость и страх. Страх такой силы, что он превратился в агрессию.

Он ничего не говорит.

Просто разворачивается и уходит прочь, будто ему нужно убежать, чтобы не взорваться рядом со мной.

Закрываю лицо руками. У меня трясутся пальцы. Всё внутри сжимается до болезненного комка.

Через несколько минут входит Генри. Он вбегает, будто пересёк весь город бегом. Пальто криво застёгнуто, волосы растрёпаны.

– Лили! – Он почти спотыкается о стул. – Господи… слава Богу…

Он обнимает меня – аккуратно, как хрупкую фарфоровую куклу.

– Ты жива. Всё… всё будет хорошо.

Я рыдаю сильнее.

Шериф Харвуд появляется следом. Спокойный. Но в глазах – напряжение. Он присаживается рядом, блокнот на коленях.

– Лили. Мне нужно кое-что записать, пока ты в сознании. Сможешь?

Киваю едва заметно.

– За мной… следили. Серая машина. Сначала – у школы. Потом – возле магазина. Потом – звонки. Номер не определён. Я думала… что это просто… кто-то из ребят… шутит…

Шериф записывает быстро и чётко.

– Потом появился Эндрю… – запинаюсь, потому что говорить его имя – как нажимать на синяк. – Он был таким… правильным. Добрым. Спокойным. Я… доверилась ему. Я не думала… не могла подумать, что это он.

Генри тихо выдыхает, будто подтверждая: он тоже не мог подумать.

– Он… заставил меня отдалиться ото всех, – продолжаю я, глотая слёзы. – Уговаривал, манипулировал, и в итоге я сама… согласилась поехать к нему. Добровольно.

Шериф поднимает взгляд.

– Но потом он удерживал тебя против воли?

Киваю. Медленно. Как будто признаюсь в преступлении.

– Двери не открывались. Окна заколочены. Он… говорил, что всё делает для меня. Но… я поняла, что… что я его пленница. Сбежала… через окно.

Генри сжимает мою руку так крепко, что костяшки белеют.

Шериф медленно вздыхает:

– Это серьёзно. Похищение. Незаконное лишение свободы. Преследование. Сообщения, звонки – всё это образует устойчивый мотив. Мы откроем дело прямо сейчас. Я направлю людей к дому, проверим место, проведём обыск.

У меня по коже пробегают мурашки. Настоящие, ледяные.

– Шериф… он не… – голос предательски срывается. – Вы не понимаете. Он… он другой. Он наверняка сбежит из города. Заляжет на дно.

Слова вылетают сами, будто я выдавливаю из себя то, что сидело слишком глубоко.

Шериф Харвуд наклоняет голову чуть ниже, внимательнее.

– Лили, – говорит он ровным голосом, – сейчас ты в безопасности.

Безопасность. Слово, которое никогда ещё не казалось таким… пустым.

Медленно качаю головой.

– Нет… нет. Пока он на свободе – я не в безопасности.

Генри кладёт ладонь мне на плечо, осторожно, как будто я могу рассыпаться в руках.

– Лили, послушай его. Полиция знает, что делать.

Только я-то знаю: полиция знает, что делать с преступниками. А Эндрю не просто преступник.