Вижу тебя, Лили

Глава 15

Утро приходит не мягко – как удар по голове.

Сначала кажется, что меня разбудил свет.

Щурюсь, не понимая, где нахожусь. Потолок низкий, доски с жёлтыми пятнами времени, в углу паутина. Шторы тяжёлые, бежево-серые, на подоле – чёрная полоса пыли. Стены пустые. Совсем. Ни фотографий, ни картин, ни даже дешёвых календарей из супермаркета.

Моргаю чаще.

Куда делся мой плакат с зимним пейзажем над кроватью? Где мягкий свет ночника в форме книги? Почему пахнет не кофе, который готовит Генри, а сыростью и чем-то затхлым?

Память догоняет не сразу.

Удар телефона о стену. Хруст пластика. Голос Эндрю: «Я куплю тебе новый, честно». Мой собственный нервный смех, совершенно не похожий на настоящий. Выбитый из меня страхом.

Делаю медленный вдох.

Дом Эндрю.

Я в его доме. В «безопасном месте», как он сказал.

Почему тогда внутри будто иголки?

Переворачиваюсь на спину. Одеяло шершавое, из дешёвой синтетики, от него электризуются волосы. Простыня с комочками – так стирают, если не до конца растворился порошок. Провожу пальцами по краю матраса и натыкаюсь на металлическую пружину.

– Класс, – шепчу себе под нос.

Голос звучит хрипло, будто всю ночь плакала.

Сажусь на кровати. Комната крошечная: кровать, старый комод с облезлыми ручками, узкое зеркало в деревянной раме. На зеркале – ни одного отпечатка пальцев, как будто им почти не пользуются. А на комоде лежит всего одна вещь – сложенное пополам полотенце.

Остальное пространство выглядит… пустым.

Не «минималистичным», не «аккуратным». Пустым, как бывший гостевой номер в дешёвом мотеле, где никто не живёт подолгу.

Меня пробирает дрожь.

Сначала думаю, что холодно. Но нет – батарея под окном тёплая. Это что-то другое.

Отбрасываю одеяло и опускаю ноги на пол. Доски жестко ухают под пятками, как барабан. На тумбочке нет ни часов, ни стакана воды. Вчера я слишком устала, чтобы заметить все эти мелочи.

Сейчас они складываются в картинку.

Здесь не живут.

Не так, как живут в настоящем доме.

Подхожу к окну, отодвигаю штору двумя пальцами. Ткань шершаво царапает кожу. Снаружи – тусклый утренний свет, серое небо и деревья.

Только деревья.

Хвойные, голые ветки лиственных – всё вперемешку, плотной стеной. Лес начинается сразу за домом, без двора, без соседских заборов.

– Мы же… – шепчу я, пытаясь вспомнить ночную дорогу. – Мы же в Эшфилде?

На расстоянии нескольких метров от окна – толстый ствол, покрытый мхом. Ни ближайшего фонаря, ни дороги, ни соседского дома. Ни одной машины.

Сердце делает странный скачок.

«Наш старый дом в Эшфилде», – говорил Эндрю.

Может быть, окраина. Может, пригород. Может, город просто не видно из-за деревьев.

Рука скользит по подоконнику – на пальце остаётся полоска пыли. Он здесь не живёт.

Глотаю вязкую слюну, разворачиваюсь и быстро начинаю собирать свои вещи. Нечего тут рассматривать. Чем быстрее мы вернёмся в город, тем лучше.

Нахожу свою сумку возле двери. Молния застёгнута. Внутри – кошелёк, помада, платок, упаковка жвачки. Телефона нет. Даже разбитого.

Логично. Он, наверное, выкинул его, чтобы я не порезалась о стекло. Да. Наверное.

Сама не верю в эту мысль.

Выдыхаю, выпрямляюсь, провожу пальцами по волосам, пытаясь немного привести себя в порядок. Взгляд падает в зеркало.

Под глазами – тёмные круги. Губы обкусаны. Выгляжу так, словно меня всю ночь грызла тревога.

– Красавица, – криво усмехаюсь.

Воображение подбрасывает картинку: Ник, стоящий в своей комнате в одних джинсах, растерянный, злой, ошарашенный. Его взгляд, когда я врываюсь и обвиняю его во всём подряд. Как он сжимает челюсть, пытаясь сдержаться.

Где он сейчас?

Вдох. Выдох.

Не думать.

Открываю дверь и выхожу в коридор.

Коридор узкий, длинный, как кишка. Пол поскрипывает под ногами. Стены окрашены в выцветший кремовый, по углам – желтоватые разводы, будто однажды тут протекала крыша.

Справа – закрытая дверь. Слева – ещё одна. В конце – лестница вниз.

Слышен слабый металлический звон. Казан? Кастрюля? Ложка по чашке? Там, внизу.

Машинально обхватываю себя руками и шагаю к лестнице.

Перила шершавые, деревянные. На них нет обычного налёта «жизни»: ни вмятин от колец, ни стертых мест. Как будто по ним почти не проводят руками.

Запах внизу меняется – к затхлости добавляется что-то ещё. Жареное. Может, яйца. Или подгоревший хлеб.

Кухня встречает тусклым светом одинокой лампочки под потолком.

Помещение узкое, вытянутое. У одной стены – столешница, раковина, старый газовый плиточный блок. У другой – обшарпанный стол, два стула и холодильник, на котором вместо магнитиков – только жёлтое пятно от отклеившейся наклейки.

Эндрю стоит у плиты спиной ко мне.

Свет падает на него сверху, подчеркивая широкие плечи, прямую спину. На нём простая чёрная футболка и тёмные джинсы. Волосы чуть растрёпаны, как будто он только что провёл по ним рукой. Сильные напряжённые руки – видно, как двигаются мышцы под кожей, когда он переворачивает что-то на сковороде.

Сглатываю, чувствуя странный дискомфорт.

Вчера вечером он казался… другим. Более обычным. Сегодня – слишком собранным. Слишком выверенным.

Эндрю слышит мои шаги и поворачивает голову.

– Доброе утро, Лили. – Он улыбается.

Улыбка идеальная. Ровные зубы, мягкие уголки губ, глаза чуть сужаются, но не настолько, чтобы это выглядело фальшиво.

Я на секунду почти забываю, что хотела спросить.

– Доброе, – отвечаю, и голос всё ещё немного хрипит.

– Садись. – Он кивает на стол. – Я сделал омлет. Правда, без изысков. Но на фоне всего остального… – Он пожимает плечами. – Хоть что-то нормальное.

Тон лёгкий, почти шутливый. Но я замечаю, как в тот момент, когда он говорит «всего остального», у него на миг напрягается угол челюсти.

Опускаюсь на стул. Столешница прохладная, деревянная, на ней – две тарелки, две вилки, стакан воды. Никакого сахара, соли, хлеба, соуса. Минимум.

Минимум жизни.

Эндрю ставит передо мной тарелку с омлетом. Взбитые яйца, пара кусочков сыра. Выглядит… нормально.

– Спасибо, – машинально говорю я.

Он садится напротив, берёт вилку, пару секунд просто смотрит на меня, не притрагиваясь к еде.

– Как ты? – спрашивает наконец.