Вижу тебя, Лили

Я не смотрю. Ладони закрывают лицо. Пальцы пахнут чем-то сладким и резким – то ли от моих духов, то ли от латекса перчаток полицейских.

– Она… – Мой голос срывается. – Она там всё делала сама, понимаешь? Каждый уголок. Каждую полку. Каждый шкафчик. И теперь… это всё… мусор.

Генри медлит секунду, потом аккуратно разворачивает мои руки, убирает их с лица. Большие ладони тёплые, пальцы чуть дрожат.

– Ты не виновата, – говорит он твёрдо. – Слышишь? Ты. Не. Виновата. Виноват тот, кто это сделал.

– Я пустила его в свою жизнь, – выдыхаю я.

– Лили. – В голосе Генри появляется сталь. – Хватит. Ты не обязана брать на себя ответственность за поступки психопата.

Стискиваю зубы.

– Не психопата. Ника.

Генри закрывает глаза на долю секунды, будто считает до трёх.

– Мы уже говорили об этом. Ты сейчас на эмоциях.

– Да! – я почти кричу. – На эмоциях! Потому что мой дом превратили в декорацию к фильму о серийном маньяке! И всё началось, как только он появился в моей жизни. До Ника всё было… нормально. Более-менее. А потом – звонки. Машина под окнами. СМС. Его дурацкие «я случайно оказался рядом». Его вечное «я просто хотел помочь»!

Генри сжимает руль так, что белеют костяшки.

– Лили, он… – Генри замолкает, меняет интонацию. – Ник не святой. Я не стану говорить, что он идеальный парень. Но я знаю, как он относится к людям, которых любит. К Кейси. Ко мне. Думаю… к тебе тоже. Он бы не стал заходить так далеко.

– Ты видел, как он смотрел на меня в тот вечер у магазина? – спрашиваю я тихо. – Как будто я – его вещь. Его идея. Его… зависимость. Ты не был там. Не видел. – Голос дрожит, но я не останавливаюсь. – Он всё время появлялся из ниоткуда. Знал, когда я выхожу. Где буду. Я думала – это просто совпадения. Потом – забота. А теперь вижу, что это контроль. И этот голос… Этот смех. Это «обожаю, когда ты злишься»… Это же он, Генри. Это всё он!

Генри долго молчит. Только дворники скребут по лобовому стеклу, размазывая снег.

– Мне кажется, ты соединяешь слишком много точек, – наконец говорит он. – И дорисовываешь там, где пусто.

– А мне кажется, ты не хочешь даже подумать, что твой племянник может быть… таким. Ты защищаешь его, потому что он – семья. А я кто? Просто внучка женщины, которую ты когда-то любил.

Эти слова ранят его. Вижу, как чуть дёргается уголок губ, как напрягается линия плеч.

– Это нечестно, – тихо говорит он. – Ни по отношению ко мне, ни по отношению к нему.

– Нечестно – то, что сейчас творится в моём доме, – шепчу я.

В салоне пахнет холодным воздухом, бензином и чем-то сладким. Всё это вдруг кажется чужим.

– Отвези меня к себе, пожалуйста, – говорю глухо. – Я не хочу больше смотреть на это.

Генри заводит мотор.

Мы едем какое-то время в тишине. Снег летит навстречу, как шумовая завеса, отрезающая нас от всего остального мира. Прижимаюсь виском к холодному стеклу, ощущаю, как к щекам снова липнут мокрые пряди волос.

Где-то на середине дороги выдыхаю:

– Позвони ему.

– Кому? – Генри переключает передачу, не сразу понимая, о чем речь.

– Нику. – Слова даются тяжело. – Если это он… он сейчас в городе. Я это чувствую. Позвони. Узнай, где он.

Генри сжимает губы.

– Лили…

– Пожалуйста, – перебиваю я. – Или ты боишься услышать правду?

Он бросает на меня короткий взгляд – усталый, злой и одновременно полный заботы. Затем, не отвечая, паркуется у обочины, вытаскивает телефон.

Я задерживаю дыхание.

Гудки идут недолго.

– Алло, – раздаётся в салоне знакомый голос. Сонный, ленивый, с привычной хрипотцой.

У меня холодеют пальцы.

– Ник, это Генри, – говорит он ровно. – Где ты?

Короткая пауза.

– Как это – где? – лениво откликается Ник. – Дома.

Генри хмурится.

– Уточни, пожалуйста.

– У тебя, дядя, – голос Ника становится раздражённым. – У меня есть другой дом? Я приехал сегодня. С каких это пор мне нужно подавать письменное заявление, чтобы вернуться в родной дом?

В висках начинает стучать.

Он. В городе. Был здесь, когда ломали мой дом. Когда писали на стене «вижу тебя, Лили». Когда разливали краску по стенам.

Генри переводит взгляд на меня – как будто проверяет, не ослышался ли.

– Ты не говорил, что вернёшься, – медленно произносит он.

– Не знал точно, – отрезает Ник. – Всё равно на каникулах собирался. Что случилось? Почему голос такой… напряжённый?

Впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не вырвать у Генри телефон и не заорать прямо в трубку. «Что случилось?! Ты серьёзно?!»

– Потом объясню, – говорит Генри. – Мы едем. Будь дома.

– Я никуда и не собирался, – бурчит Ник. – Жду.

Связь обрывается. В салоне повисает тяжёлая тишина.

Генри медленно ставит телефон в держатель. Его пальцы чуть дрожат – совсем чуть, но я замечаю.

У меня внутри всё кипит.

Мы въезжаем во двор Генри – жёлтый свет из окон, снег ложится на ступени, не успевая растаять. Машина едва притормаживает, как я вылетаю наружу, хлопая дверью так, что стекло звенит.

– Лили! Подожди! – Генри торопится за мной, но он старше, медленнее передвигается по снегу, а я бегу так, будто у меня горит земля под ногами.

Не чувствую холода. Не чувствую ног. В груди – один сплошной огонь.

Врываюсь в дом, распахиваю дверь так, что петли протестующе скрипят. Через секунду мои ботинки уже на ковре, снег тает под подошвами, заливает водой деревянный пол. Я не раздеваюсь. Не могу. Мне нужно видеть его. Сейчас.

– Лили, стоп! – Генри пытается схватить меня за локоть. – Давай… поговорим спокойно. Пожалуйста. Не надо так…

– Поздно, – выдыхаю я. – Слишком поздно.

Иду по коридору к комнате Ника, и шаги стучат так громко, будто я иду по пустому амбару. Дверь его комнаты в конце – она приоткрыта. Свет полосой падает в коридор.

Генри опять произносит:

– Лили, не стоит вот так… давай сначала…

Но я уже толкаю дверь.

С размаху.

Она ударяется о стену так, что звук разрывает дом пополам.

Ник стоит посреди комнаты.

Голый торс. Только брюки. В руках – тёмная толстовка, которую он, судя по положению рук, пытался надеть.

Он застывает.

Словно кто-то нажал кнопку «пауза».

Глаза расширяются. Зелёные, чуть прищуренные от яркого света лампы. Капля воды скатывается с его ключицы – видно, что он только что вышел из душа. Волосы влажные, растрёпанные.