Страница 54 из 86
Каждый сантиметр – исполосован, измазан, перекрыт кричащими пятнами аэрозольной краски. Под ногами валяются десятки баллончиков: красные, чёрные, синие. Они раскатываются в стороны, будто пустые гильзы после стрельбы. Нога задевает один – он дребезжит, будто смеётся.
Слова, огромные, рваные, грязные, заполняют стены так плотно, что я почти слышу, как кто-то дышал прямо в поверхность, выводя каждую букву.
«ЛИЛИ»
«ЛИЛИ ЦЕЛИКОМ МОЯ»
«ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ МОЕЙ»
«СМОТРИ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ»
«ТЫ ВСЁ РАВНО НЕ УЙДЁШЬ»
Потолок тоже исписан. Кривые дуги, брызги, мазки, хаотичные, но почему-то… осмысленные. Как будто это не безумие – это сообщение.
В груди щёлкает.
– Мамочка… – Губы дрожат, и я слышу свой голос так, будто он идёт издалека.
Пол – будто взорвался. Горшки с растениями перевёрнуты. В одном – корни наружу, как вывернутые вены. Земля толстым, влажным слоем липнет к ботинкам. Диван засыпан ею так, будто здесь хоронили что-то.
Подушки вспороты. Пух летает в воздухе, оседает на волосах. Кажется, что даже он обуглен.
Книги… мои книги… разорваны. Страницы, как мёртвые белые птицы, разбросаны всюду. Некоторые из них заляпаны грязью. На одной – чёткий отпечаток пальцев, размазанный по стихотворению о любви.
Но главное – на журнальном столике.
Чёрные, съеденные огнём круги. Пепел, который осыпается, едва я делаю шаг. Гарью пахнет так резко, будто пожар случился десять минут назад.
Шериф тихо:
– Мы нашли несколько точек возгорания. Он тушил их сам. Похоже… это было намеренно. Чтобы испортить, а не чтобы сжечь.
Становится холодно. Нет ничего страшнее человека, который делает больно медленно.
Думаю, что не готова. Но ноги уже идут сами.
Холодильник стоит приоткрытый. Внутри – тепловатый воздух, вонючий, как прелое молоко. Пакеты разорваны. Сливочное масло размазано по стенкам, яйца стекли на полку, смешавшись в комок жизни, которой больше нет.
На столе – ведро краски. Ярко-красной. Половина её – вылита. Столешница будто ранена.
И я вижу следы ладоней. Пальцы. Отпечатки. Он размазывал краску руками. Он… рисовал. Наслаждался процессом.
Краска стекает на пол, как кровь.
К ней липнет земля. Мука, рассыпанная из разорванного пакета. Запахи – молоко, уксус, грязь, краска – смешались в тошнотворный коктейль.
– Генри… – шепчу я. – Он делал это…
Генри кладёт ладонь мне на спину. Я чувствую, как он сам дрожит.
– Лилиан. Пойдём…
Но у меня уже нет сил держаться. Хребет будто растворился.
И тогда я вижу то, что ломает меня окончательно.
Под батареей – четыре голубя. Мёртвые. Скрученные вместе, будто кто-то хотел сделать из них узел. На некоторых – ровные, аккуратные надрезы.
Чёрные глаза смотрят в никуда.
Сердце падает куда-то в горло. Ладонь сама закрывает рот.
Я не плачу. Это больше, чем плач. Это тишина внутри, разорванная в клочья.
– Он… оставил их мне… – выдыхаю я. – Почему… зачем…
И тогда вижу последнюю точку безумия.
Большие, рваные буквы, написанные… не краской.
Цвет слишком тёмный. Оттенок – густой. Рельеф – липкий.
Кровь.
«ВИЖУ ТЕБЯ, ЛИЛИ»
Слово «тебя» написано дважды. Первое – зачёркнуто, будто он передумал. Второе – крупнее, увереннее.
Колени подгибаются. Генри успевает подхватить, притягивает меня к себе, его голос срывается:
– Всё. Всё, хватит… Лили, милая… хватит…
Держусь за него, как за последнюю связку с реальностью.
Шериф стоит рядом, блокнот в руках.
– Мисс Холлоуэй. Нам нужно провести протокол. Понимаю… но прошу, соберитесь.
Я не могу смотреть ему в глаза. Они добрые. И от этого больнее.
– Мы проверили подвал и чердак. Нарушитель ушёл. Окна вскрыты ломиком – орудие мы нашли. Криминалист уже фиксирует ущерб.
Я почти не слышу.
Он продолжает:
– Нам нужно ваше официальное заявление: проникновение, угрозы, возможные подозреваемые. Были ли раньше звонки? Сообщения? Письма?
Качаюсь на месте. Мир расплывается.
– Были.
Генри вздрагивает:
– Лили…
– Были! – мой голос срывается. – И я знаю, кто это.
Шериф произносит осторожно:
– Можете назвать.
Поднимаю взгляд. Из горла вырывается сухое:
– Николас Картрайт.
Генри будто получает удар. Спина сгибается, пальцы вжимаются в бёдра.
– Лили… нет…
– Он приходил без звонка! Звонил! Он смотрел на меня в окне! Он… он преследовал меня!
Шериф записывает. Нейтрально. Чернила ложатся на бумагу, как приговор.
– Мы проверим его алиби. Камеры. Отпечатки. Следы обуви.
Генри берёт мою руку в свои ладони.
– Лили… Ник не святой. Но он бы не сделал… – он обводит рукой разрушенный дом, – это.
Смотрю прямо ему в глаза.
– Ты не видел, как он смотрел на меня в тот день.
Генри выдыхает:
– Боюсь, что ты ошибаешься.
– На сегодня… вы здесь больше не нужны, мисс Холлоуэй, – произносит шериф спокойно.
Моргаю, пытаясь сфокусироваться на его лице.
– Как это – не нужны? Это мой дом.
– Именно поэтому, – мягко отвечает Харвуд – Сейчас это место преступления. Нам нужно закончить осмотр, собрать улики, всё задокументировать. Как только закончим, свяжемся с вами. – Он чуть склоняет голову набок: – И… серьёзно подумайте насчёт адвоката. Того, кто поможет со страховкой, оценкой ущерба. И с вашей безопасностью тоже.
Механически киваю.
Генри кладёт руку мне на плечо.
– Я отвезу её, шериф.
– Конечно. – Харвуд закрывает блокнот. – Мисс Холлоуэй, если вспомните любые детали, даже, на первый взгляд, незначительные – звоните. В любое время.
Слова пролетают мимо. Я только киваю снова, потому что так, кажется, положено.
Мы выходим.
Свежий воздух пахнет дымом и химией – где-то рядом всё ещё обрабатывают улицу реагентами. Под ботинками хрустит снег, перемешанный с грязью. Чувствую, как подкашиваются ноги. Генри подхватывает меня под локоть, ведёт к машине.
Как только дверь захлопывается, вжимаюсь в сиденье. Держалась до этого момента – перед шерифом, перед чужими глазами. Сейчас – не надо. Сейчас можно развалиться на части.
Слёзы приходят рывком. Сначала тихие, потом уже со всхлипами, которые невозможно удержать. Плечи трясёт.
– Эй, – тихо говорит Генри, разворачиваясь ко мне. – Лили. Смотри на меня.