Вижу тебя, Лили

– Его невозможно было не заметить, – продолжаю я. – Он будто… ждал. Всегда. И помнишь? Помнишь тот день, когда я звонила тебе и просила приехать? Серая машина, Генри! Ник появился через две минуты под проливным ливнем, а одежда была сухая, Генри. Как будто… – голос дрожит. – …как будто он был там заранее. В машине! Ждал. Следил.

Пальцы дрожат, я сжимаю их в кулак.

– И эти звонки! Эти проклятые звонки с молчанием. Они начались после того, как Ник впервые заговорил со мной. После знакомства. Потом – исчезли, когда он уехал. Полностью. Целые месяцы тишины!

Генри напрягает плечи, будто внутренне признаёт: логика есть.

Но я продолжаю, потому что страх гонит слова вперёд, как буря гонит снег:

– И это сообщение! – я почти визжу от отчаяния. – «Ты красивая, когда плачешь». Слова сталкера. А Ник… – Я сглатываю ком в горле. – Ник был единственным, кто видел меня в таком состоянии.

Слёзы сами бегут по щекам.

– А теперь… – шепчу, почти без голоса. – Он стоит на улице. В тёмном капюшоне. И снова звонит. И снова молчит. И говорит, что может зайти, если захочет. Говорит, что ему нравится, когда я злюсь и боюсь. – Я закрываю рот дрожащей ладонью. – Это Ник, Генри. Ну кто ещё? Всё совпадает. Абсолютно всё.

– Лили… – Генри осторожно кладёт руку мне на плечо. – Ник – сложный парень. Да. Но сталкерство… угрозы… Это очень тяжёлые обвинения.

– А что, по-твоему, это было?!

Генри вздыхает тяжело, будто несёт на плечах чужую гору.

– Лили… иногда то, что кажется очевидным… не всегда правда.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Генри, я не выдумываю. Я чувствовала… знала, что в Никe есть что-то… опасное. Что-то… неправильное. С самого начала. Он… он был грубым. Он всегда появлялся не вовремя, вёл себя так, будто… будто я его собственность. И когда я оттолкнула его – он исчез. А теперь… это.

Генри не отвечает сразу. Машина въезжает на пригородную дорогу, снегопад сгущается, фары высвечивают белые вихревые сполохи.

Тишина висит между нами, как натянутая струна.

И тут снова звонит телефон.

Я вздрагиваю так, что ремень режет плечо.

Генри протягивает руку:

– Дай. Я отвечу.

– Нет… – Руки дрожат. – Я сама.

Нажимаю «принять».

– Алло…?

– Мисс Холлоуэй? – голос строгий, мужской. – Говорит шериф Харвуд. Нам нужно, чтобы вы немедленно прибыли к своему дому.

Мир замирает.

Проваливается вниз.

Генри смотрит на меня, брови поднимаются.

– Что случилось? – спрашивает он у телефона вместо меня.

– Похоже, – голос шерифа сухой, деловой, – что в дом мисс Холлоуэй кто-то проник. Возможно – мародёры. Наши люди там. Но нам нужно ваше присутствие для протокола.

У меня вырывается всхлип. Почти детский.

– Нет… пожалуйста… – Я закрываю рот рукой. – Не мой дом… пожалуйста…

Генри сжимает мою ладонь.

– Мы едем, – отвечает он за нас обоих. – Уже едем.

Телефон гаснет.

Оседаю на сиденье, как будто меня выключили. Плечи дрожат, дыхание рвётся. Всё звучит глухо, как через воду.

– Лили… – Генри берёт меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Слушай меня. Мы справимся. Хорошо? Ты не одна. Я с тобой. Что бы там ни было – мы справимся.

Киваю, хотя сама себе не верю.

А внутри только один голос: «Это Ник. Это он».

Генри прибавляет скорость. Машина мчится через снегопад. И я впервые в жизни боюсь не просто за дом.

Я боюсь за себя.

Машина Генри гонит по обледенелой дороге. Дворники ритмично шлёпают по стеклу, отбрасывая в стороны тяжёлые хлопья снега. Сижу, вцепившись руками в ремень, как будто он может удержать меня от безумия.

Сердце больно стучит в груди.

Генри ведёт машину молча, но его взгляд постоянно соскальзывает на меня – беспокойный, напряжённый.

Когда мы сворачиваем на мою улицу, вижу мигающие огни патрульных машин. Красные и синие вспышки режут снег, как ножи. Воздух уже пахнет металлом и тревогой.

Две машины полиции. Пикап шерифа. Соседи стоят на тротуаре, прикрывая рты ладонями. Кто-то снимает на телефон.

Меня затошнило.

– Останови! – кричу я и, не дожидаясь полной остановки, выбрасываюсь из машины.

Снег сыплет в глаза. Ноги скользят по льду. Сердце бьётся где-то в горле.

– Лилиан! – окликает Генри, но он не успевает – я уже бегу.

Шериф Харвуд стоит у лужайки, руки в перчатках, на плечах – снежная пелена. Высокий, широкоплечий, лет под пятьдесят. Увидев меня, он сразу идёт навстречу.

– Мисс Холлоуэй, остановитесь. Не заходите, – говорит он мягко, но твёрдо.

– Это мой дом! Что… что произошло?! – голос хрипит, я едва сама себя слышу.

Харвуд кивает молодому офицеру, тот открывает мне проход под сигнальной лентой.

– Понимаю, – говорит шериф. – Но нам нужно, чтобы вы подтвердили несколько моментов как владелец. И… приготовьтесь. Зрелище неприятное.

Снег хлещет в лицо короткими, колющими иголками. Капюшон слетает с головы – я не замечаю. Дыхание горячее, рваное. На секунду кажется, что сердце зажато в металлический обруч.

Шериф стоит прямо у ленты – тёмная фигура среди белизны. Снег оседает на его плечах ровным, холодным слоем, который он даже не стряхивает.

– Мисс Холлоуэй, прошу, – повторяет он чуть жёстче, но не повышает голос. Так говорят люди, которые видели слишком много истерик.

Я уже возле ленты.

– Это мой дом, – шепчу я. Губы онемели от холода. – Мой… дом…

– Проходите. Но… – Он смотрит так, будто хочет сказать больше. – Держитесь рядом.

Киваю. Не потому что хочу – потому что не могу говорить.

Генри стоит в нескольких шагах от нас. Серый палантин на его плечах пропитан снегом. Он выглядит так, будто стремительно старел всё время, что мы ехали сюда. Его губы дрожат – от холода или от страха за меня.

Не могу смотреть в его сторону. Я должна войти.

Успеваю сделать шаг в дом – и мир проваливается под ноги.

Запах бьёт в нос сразу. Не запах – удар. Сладко-тухлый, густой, как мокрая шерсть, перемешанная с железом и чем-то приторным. Горло сжимается. Внутри поднимается тёплая жёлтая волна, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть лицом в этот кошмар.

Шериф Харвуд стоит позади, словно боится тоже переступить порог. Он тихо, почти виновато произносит:

– Я предупреждал.

Стены, которые ещё месяц назад я сама мыла до блеска, – светлые, ровные, бежевые – теперь выглядят чёрными.