Вижу тебя, Лили

– Это называется упрямство, – фыркаю я.

– Я бы назвал это верностью, – возражает он мягко.

Слова будто трогают какое-то очень нежное место внутри. Приходится отвлечься.

– И на сколько процентов ты веришь в чудеса сейчас? – спрашиваю я.

Эндрю делает вид, что прикидывает.

– Думаю, сегодня коэффициент вырос до… шестидесяти, – отвечает он. – Остальные сорок всё ещё на стороне настойчивости.

Телефон снова вибрирует. На этот раз смотрю.

Сообщение от Генри: «Всё в порядке? Тебя не нужно забирать?»

Пальцы быстро набирают ответ: «Всё хорошо. С другом. Он отвезёт. Обещаю написать, когда буду выезжать».

Отправляю. Эндрю в это время расплачивается за шкатулку, даже не спрашивая, согласна ли я на покупку.

– Это тебе, – говорит он просто, передавая коробочку. – Чтобы в магазине было ещё одно маленькое чудо с фальшивой мелодией.

– Ты только что пополнил нашу коллекцию бессмысленных, но трогательных вещей, – улыбаюсь я. – Бабушка была бы в восторге.

– Если она слышит – надеюсь, тоже считает, что это был неплохой ход, – улыбается он.

Сумерки постепенно сгущаются. Гирлянды кажутся ярче, лица людей – теплее. Пальцы немного замерзают, но внутри – наоборот, становится горячо.

Мы ходим от киоска к киоску, пробуем маленькие кусочки печенья, обсуждаем, какие рождественские фильмы переоценены, а какие – недооценены, спорим о том, уместны ли хорроры в декабре (Эндрю за, я против), рассказываем друг другу мелочи: любимые книги детства, забавные рождественские провалы.

В какой-то момент парень признаётся:

– В девятом классе вышел на сцену в школьной постановке «A Christmas Carol» и забыл все реплики. – Он недовольно морщится. – Вот так умерла моя актёрская карьера.

– А теперь ты очень убедительно изображаешь идеального парня в кашемировом пальто, – подшучиваю я.

Он смеётся, но в глазах на секунду вспыхивает что-то серьёзное.

– Скажи, если буду перебарщивать.

Как раз наоборот. Но вслух это произнести пока страшно.

Музыка снова замедляется. Люди постепенно начинают расходиться – самым маленьким уже пора домой, подростки сбиваются в шумные компании, взрослые задерживаются у киосков с вином.

Эндрю смотрит на часы, потом на меня.

– Как ты? Не устала? – спрашивает он. – Могу отвезти тебя домой прямо сейчас. Или можем ещё немного погулять.

– Ещё чуть-чуть, – тихо прошу я. – Если ты не против.

– Я только за, – отвечает Эндрю.

Ещё один медленный круг вокруг площади. Ёлка, киоски, хор, в котором дети поют уже не так стройно, как в начале вечера. У кого-то ломается голос, кто-то сбивается с текста, но всё равно звучит красиво.

Где-то посередине этого круга накатывает странное ощущение: всё это ненадолго. И магазин, и ярмарка, и этот вечер, и это чувство лёгкости. Всё как снег, который не хочет ложиться – кружится, кружится и тает на тёплом асфальте.

Становится немного грустно, но это приятная грусть. Как в конце хорошей книги, когда хочется задержаться на последней странице.

Эндрю будто чувствует, что внутри что-то поменялось. Не задаёт вопросов. Просто чуть крепче берёт под локоть.

– Поехали, – говорит он позже, мягко. – Пока не превратились в ледяные статуи.

Дорога назад кажется короче. Музыка играет та же – рождественские стандарты, но теперь они накладываются на впечатления от ярмарки, танца, сидра, его смеха.

Когда машина подъезжает к дому Генри, в груди появляется лёгкое ноющее чувство. Как будто не хочется, чтобы вечер заканчивался.

Эндрю глушит двигатель, поворачивается ко мне.

– Спасибо, что пошла со мной, – говорит он тихо. – И… – делает паузу, подбирая слова, – мне было очень хорошо с тобой.

Пальцы теребят шкатулку в руках. В горле пересыхает.

– Мне тоже, – выдыхаю я. – Это… было похоже на… глоток воздуха. После долгого… подвала.

Эндрю долго смотрит на меня. Взгляд тёплый, внимательный, без тени давления.

– Если захочешь повторить, – мягко говорит он, – я буду только рад. Просто… знай, что рядом есть человек, который с удовольствием выпьет с тобой ещё один сидр. Или десять.

Улыбка выходит чуть дрожащей.

– Договорились, – киваю я.

Рука тянется к дверной ручке, но внутри что-то просит ещё на секунду задержаться.

Эндрю, будто чувствуя это, не делает резких движений. Только в конце, когда я уже собираюсь выйти, тихо добавляет:

– Спокойной ночи, Лили.

– Спокойной ночи, Эндрю, – отвечаю я.

Выбираюсь из машины. Холодный воздух обдаёт лицо. Машина плавно отъезжает.

Стою у калитки, пока свет фар не исчезает за поворотом.

Только потом захожу в дом. Пальто скидываю на вешалку, шкатулка остаётся в руке. Генри выглядывает из кухни, в очках, с чашкой чая.

– Ну?.

Уголки губ сами тянутся вверх.

– Всё в порядке, – отвечаю я спокойно. – И… кажется, даже чуть больше, чем в порядке.

Генри кивает, будто ожидал именно такого ответа.

– Тогда добро пожаловать домой, – говорит он. – Расскажешь завтра. Если захочешь.

Комната наполняется мягким теплом. Шкатулку ставлю на прикроватную тумбочку. Завожу. «Silent Night» звучит тихо-тихо, чуть фальшиво, но от этого мелодия только роднее.

Впервые за долгое время я засыпаю не с тяжёлым камнем в груди, а с ощущением, что мир, может быть, всё ещё умеет удивлять. И что где-то там, среди гирлянд, сидра и декабрьского воздуха, началось что-то новое.