Вижу тебя, Лили

Он кладёт одну руку мне на талию – не слишком близко, давая пространство, – вторая всё ещё ждёт мою ладонь.

Касаюсь его пальцев.

Мир сужается до круга из огней над нашей головой и людей вокруг.

Первые строки песни подхватывает оркестр, и вдруг Эндрю вполголоса, почти неслышно, начинает подпевать, попадая в ритм:

– You’re just too good to be true… – Его голос тёплый, низкий, чуть хрипловатый. – Can’t take my eyes off you…

У меня вырывается смешок, и ноги сами начинают двигаться под ритм. Это не медленный танец, где нужно считать шаги. Это живое, подвижное движение – полшага вперёд, лёгкий поворот, полуоборот, снова ближе. Парень ведёт легко, играючи, как будто это не первый наш танец, а сотый.

Мы делаем небольшой круг, он чуть раскручивает меня, и я почти вылетаю из его рук на вытянутой руке, а потом мягко возвращаюсь обратно. Пальто чуть закручивается вокруг коленей, воздух режет щёки холодом, но внутри горячо.

– Ты… хорошо двигаешься, – успеваю выдохнуть между поворотами.

– Спасибо моей бабушке, – смеётся Эндрю, не сбиваясь с шага. – Она считала, что каждый приличный юноша обязан танцевать.

На припев оркестр взрывается духовой секцией. Эндрю делает шаг назад, чуть сильнее закручивает меня, и я смеюсь вслух, уже не пытаясь выглядеть сдержанно. Он снова подхватывает строчку, на этот раз чуть громче, чем нужно:

– I love you, baby… – Он делает вид, будто поёт в микрофон. – And if it’s quite all right…

– Перестань, – я задыхаюсь от смеха. – На нас смотрят.

– Пусть смотрят, – легко парирует он, подхватывая меня за талию, когда я чуть не спотыкаюсь на повороте. – Это же ярмарка. Тут положено вести себя немного безумно.

Движения быстрые, но не хаотичные. Эндрю явно знает ритм: в момент, когда музыка на секунду сбивается, он чуть замедляется, затем вновь ускоряется на битах, как будто репетировал.

Я пару раз наступаю ему на носок ботинка.

– Чёрт, – шепчу. – Прости!

Он фыркает:

– Если я после этого вечера уеду без пары синяков, ярмарка официально провалена.

И снова подпевает:

– I need you, baby… to warm a lonely night… – В этот момент его рука держит мою талию чуть крепче, но не навязчиво – просто чтобы не потерять меня в этом круге людей и света.

Чувствую, как смех, холод и музыка перемешиваются внутри в одну странную лёгкость. Пальцы теплые, щёки горячие, дыхание сбивается, но в хорошем смысле – от веселья, не от тревоги.

Кто-то рядом хлопает в ладоши в ритм. Пара слева пытается повторять наши движения и сбивается. Маленькая девочка в красной шапке подпрыгивает на месте, держа маму за руку. Кто-то свистит на проигрыше, кто-то подпевает почти всем куплетам.

Ещё один оборот. Ещё полшага вперёд. Наши взгляды встречаются – и на секунду всё вокруг будто размывается. Только музыка, огни и его губы, шепчущие строчку:

– Can’t take my eyes off you…

– Ты точно не шпион? – спрашиваю я, когда мы на долю секунды оказываемся почти лицом к лицу.

– Сейчас – нет, – улыбается он уголком губ. – Сейчас я всего лишь парень, который отчаянно старается не упасть и не опозориться перед девушкой, которая ему очень нравится.

Слова, сказанные так просто и ровно, попадают в грудь точнее, чем любые признания. Горе внутри не исчезает, но вдруг отступает на шаг назад, как будто ему тоже приходится расступиться вместе с толпой.

Музыка идёт к финалу. Оркестр даёт последний яркий аккорд, духовые тянут долгую ноту, кто-то свистит, кто-то аплодирует.

Щёки горят, глаза смеются сами.

Эндрю всё ещё держит меня за руку. Пальцы чуть дрожат – от холода или от этого смешного, почти подросткового счастья – не разобрать.

– Ты превосходно справился, – выдыхаю я.

Он чуть склоняет голову, всё ещё улыбается:

– Это был мой максимальный уровень, – честно признаётся парень. – Но, судя по тому, что ты всё ещё стоишь, а не лежишь на земле, я не так уж и плох.

– Ты… очень даже неплох, – отвечаю я.

Он смеётся – легко, открыто, как человек, который сейчас находится ровно там, где хочет быть. И рядом с той, с кем хочет быть.

Его рука на талии держит не крепко, но уверенно. Дистанция – ровно настолько, чтобы было комфортно. Но сердце всё равно стучит чуть быстрее.

Люди вокруг смеются, вращаются, кто-то пытается повторять па из старых фильмов, у кого-то получается, у кого-то не очень. Над нами звенят гирлянды, на сцене саксофонист закрывает глаза.

Телефон в кармане вибрирует снова. На секунду внутренне вздрагиваю.

– Можешь не отвечать, – тихо говорит Эндрю, почувствовав, как я напряглась. – Там Генри? – угадывает он.

– Вероятно, – выдыхаю я. – Проверяет мой уровень безопасности.

– Тогда можешь просто потом написать ему, что парню даже не удалось наступить тебе на ноги.

Из груди вырывается смех. Напряжение снова отступает.

Оркестр переходит на более бодрую мелодию, дети выскакивают вперёд, начинают прыгать в такт.

Ещё пару секунд стоим слишком близко. Потом Эндрю медленно отпускает мою руку, но взгляд не отводит.

– Как самочувствие? – спрашивает он мягко. – Не перегрузил первым же танцем?

– Нормальное, – улыбаюсь я. – Даже… очень.

– Хорошо, – облегчённо выдыхает парень. – Тогда, может, прогуляемся к тому киоску? – Он кивает в сторону палатки с маленькими музыкальными шкатулками. – Чувствую, что моя миссия «купить тебе что-нибудь очень рождественское и слегка бессмысленное» ещё не выполнена.

– Это законный ритуал? – интересуюсь я.

– Абсолютно, – уверенно отвечает эндрю. – Без него вечер не засчитается. А я хочу, чтобы засчитался.

Идём между рядами. Он иногда чуть наклоняется ко мне, чтобы что-то сказать, и тёплое дыхание касается уха.

– Смотри. – Он берёт с прилавка маленькую шкатулку с выгравированной на крышке ёлкой. – Делай ставки: «Jingle Bells» или «We Wish You a Merry Christmas»?

– Слишком очевидно. – Я качаю головой. – Пусть будет «Silent Night».

– Принимается. – Он заводит механизм.

Шкатулка действительно начинает играть «Silent Night» – чуть фальшиво, как и положено таким штукам.

– Впечатлён, – произносит Эндрю. – Это сверхспособность?

– Профессиональная деформация, – улыбаюсь я.

Эндрю смотрит на меня так, будто это не просто забавный факт, а что-то очень важное.

– Знаешь, – произносит он тихо, – мне нравится, как ты говоришь про магазин. Даже когда говоришь, что он тяжёлый, сложный, страшный. Всё равно… в голосе звучит что-то, что не даёт тебе его бросить.