Вижу тебя, Лили

Глава 11

Просыпаюсь от того, что сердце резко подпрыгивает – будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. Секунда полной темноты, паники – и я понимаю: проспала.

– Нет-нет-нет, – шепчу, вскакивая на кровати так резко, что телефон летит на пол.

Полоска холодного зимнего света пробивается сквозь шторы. Часы показывают почти девять. Девять ноль-ноль. Магазин должен был открыться в восемь тридцать.

– Давай, Лили, – бормочу себе, вслепую нащупывая джинсы, свитер, шарф, – не первый раз, и всё же ужас.

Шарф цепляется за ручку комода, я чуть не падаю лицом в пол, пальцы дрожат, потому что я ненавижу опаздывать. Особенно в магазин бабушки. Особенно сейчас.

Выбегаю в коридор, запрыгивая в ботинки буквально на ходу. Внизу – запах кофе, свежий хлеб, тихий гул радиоприёмника.

Генри сидит за столом, уже одетый: тёмное пальто, белоснежная рубашка, аккуратный шарф. Газета развёрнута, но он смотрит поверх страницы – прямо на меня, взъерошенную, красную, в нелепо намотанном шарфе.

– Доброе утро. – Он поднимает бровь. – Я уже начал думать, что ты решила взять выходной.

– Проспала, – выдыхаю я, держа руку на дверной ручке. – Я… ой, Генри… извини, побегу.

– Стой, – говорит он спокойно, поднимаясь. – Я всё равно собирался в город. Подвезу.

Моргаю так быстро, будто ресницы пытаются разогнать воздух.

– Правда? Ты уверен?

– Не хочу, чтобы ты ишачила по морозу на голодный желудок, – ворчит он, протягивая мне пакет. – Вот, пончики. И кофе. И шарф завяжи нормально – ты же не хочешь заболеть.

У меня почему-то теплеют глаза. Совсем немного. Генри – как дом. Надёжный, тихий, с запахом дерева и корицы.

– Спасибо, – шепчу, поднимаясь на носки и целуя его в щёку. Легко. Быстро. Непривычно.

Но его лицо… меняется.

На секунду он замирает, будто боится пошевелиться, чтобы не спугнуть момент. Смотрит на меня – как смотрят на что-то бесконечно дорогое, ускользающее, но всё же подаренное судьбой.

Это первая искорка настоящего тепла, которую я даю ему сама.

И ему это… важно. До боли.

– Пойдём, – улыбается он. Голос тихий, глухой, будто охрипший от эмоций.

Мы едем по утренним улицам – асфальт блестит от инея, машины редкие, воздух прозрачный, как стекло. По радио играют рождественские мелодии, и в салоне пахнет корицей – Генри всегда покупает в булочной эти ароматные пончики.

Он не задаёт лишних вопросов. Не лезет в душу.

И я вдруг ловлю себя на мысли: если бы у меня был ещё один дедушка – он был бы как Генри.

Возле магазина он останавливается у самого входа.

– Позвонишь, если нужно будет что-то? – спрашивает Генри.

– Позвоню. И… Генри?

– Да?

– Спасибо тебе. За всё.

Он просто кивает, но глаза слегка блестят.

Выскакиваю из машины – мороз кусает щёки, дыхание превращается в пар. Ключи дрожат в руках, пока бегу к двери.

И – замираю.

У входа стоит миссис Ливингстон. Роскошное длинное пальто, элегантная причёска, перчатки – она, как всегда, будто вышла из старого фильма.

Но моё внимание приковывает тот, кто стоит рядом с ней.

Мужчина. Молодой, лет двадцати четырёх. Высокий. В кашемировом пальто цвета тёплого молока, длинном, дорогом, идеально сидящем. Волосы светлые – настолько, что кажутся почти золотыми. Перчатки на руках. Шарф в светлую клетку. И глаза… Голубые. Чистые. Почти прозрачные.

Он выглядит так, будто вышел со страницы книги. Как золотой ретривер, если бы золотые ретриверы были мужчинами.

И он улыбается.

Та улыбка… Неуверенная, добрая, чуть смущённая – от которой в груди что-то тихо тает.

– Лилиан? – говорит миссис Ливингстон, делая шаг ко мне. – Как хорошо, что вы уже здесь. Моя сестра заболела, и я приехала в город раньше. И… решила показать нашему чудесному книжному магазинчику моего сына.

Мужчина протягивает мне руку:

– Эндрю Коллинз. Очень приятно, Лилиан.

Его голос – мягкий, низкий, обволакивающий. Пальцы тёплые. Взгляд… изучает, но с уважением, с интересом. Ненавязчиво.

– Лили, – поправляю я, и он улыбается немного шире, будто имя ему действительно понравилось.

Мы входим в магазин, и едва дверь закрывается за нами, Эндрю делает несколько медленных шагов вперёд – как будто боится спугнуть что-то хрупкое, волшебное. Его глаза бегут по гирляндам, свечам, деревянным полкам, украшенным мишурой, и я почти слышу, как внутри у него щёлкают воспоминания или детские эмоции.

– Здесь… невероятно, – произносит он чуть хрипловато, тихо, будто не уверен, что имеет право нарушать тишину. – Как будто я попал внутрь рождественской открытки.

Он улыбается, смущённо, искренне. И мне становится тепло – по-настоящему тепло – впервые за много месяцев.

– Эм… спасибо, – говорю я, поправляя локон, упавший на лицо. – Мы с бабушкой всегда так украшали…

Эндрю снова осматривается. В его взгляде – восторг, но не кричащий, а мягкий, тихий. Тот, что стоит дорого.

– Вы сделали это сами? – Он поднимает взгляд на гирлянду над витриной.

– Да. Каждый год мы украшали магазин вместе. С тех пор я просто… продолжаю.

Он оборачивается. Медленно. В его глазах появляется то самое выражение, от которого по коже бегут мурашки. Уважение? Тёплая мягкость.

– Это чувствуется, Лили, – произносит он с лёгким кивком. – Это место… оно живое.

Чувствую, как щеки моментально вспыхивают. Отворачиваюсь – будто рассматриваю свечи, хотя я их расставляла только вчера.

– О! – Он вдруг замечает полку слева. – Вот это…

Эндрю берёт одну книгу. Потом вторую. И третью. На лице появляется та самая улыбка человека, который нашёл что-то дорогое.

– Вы знаете, что это одно из лучших изданий «Маленьких женщин»? – спрашивает он, поднимая книгу аккуратно, почти нежно. – Та самая мягкая бумага, которую уже не делают. Я в своё время искал её в трёх штатах.

Моргаю – приятно удивлённая.

– Правда? Мы с бабушкой выменяли это издание у одного коллекционера… на три коробки старых открыток.

Его глаза вспыхивают весёлой искрой.

– Вы совершили сделку столетия, Лили.

Он берёт ещё одну книгу:

– А это… Сандерсон? Вы читаете фэнтези?

– Время от времени, – признаюсь, чувствуя, как уголки губ предательски поднимаются. – У меня есть слабость к хорошей магии и хорошим персонажам.

Эндрю тихо смеётся.

– Тогда… – он берёт с полки том 1 «Песни Ахилла», – мне кажется, у нас больше общего, чем я думал.