Вижу тебя, Лили

Колокольчик над дверью звенит снова, когда я впускаю её в магазин.

– Лилиан, милая, – причитает соседка, снимая капюшон. – Я так переживала. Думала, ты… – Взгляд становится мягче. – Хорошо, что ты здесь.

Подходит ещё кто-то. Джентльмен лет пятидесяти, который всегда покупал триллеры.

Магазин постепенно оживает. Люди говорят. Смеются. Шепчутся. Спрашивают: «Как ты?», кто-то робко, кто-то напористо. Внутри всё ещё болит. Письма по-прежнему лежат на прилавке. Голос сталкера ещё звучит в голове.

Но среди всего этого появляется что-то ещё. Слабое, хрупкое. Что-то вроде… надежды.

Где-то далеко, на стоянке, может, снова стоит серая машина. Может, кто-то наблюдает из темноты. Может, уже готовит следующий ход. Настраивает арендодателя, собирает информацию, придумывает новые письма.

Но сейчас – звук колокольчика, шорох страниц, запах чая и старой бумаги. Страх никуда не делся. Напряжение не ушло. Знаю: это только начало игры, которую он затеял.

Но знаю и другое.

Пока дверь магазина открыта, пока руки касаются книг и голоса звучат между полок – не всё потеряно. Даже если где-то там, в тени, кто-то очень старательно хочет, чтобы я в это не верила.

Ровно в девять звучит колокольчик на двери.

– Лили? – Это миссис Хоуп с коробкой ещё тёплых булочек, пахнущих маслом и ванилью.

Я не сдерживаю улыбку.

– Доброе утро… – голос слегка дрожит.

– Я так рада, что ты снова здесь. Элеонор бы гордилась тобой, девочка.

– Спасибо… – У меня снова щемит в груди.

В течение часа магазин начинает наполняться знакомыми людьми. Первым заходит мистер Кларк, с газетой под мышкой. Он оглядывается по сторонам и сразу хмурится.

– Свежей хроники, что ли, ещё нет? – бурчит он, скрестив руки на груди.

– Пока нет, простите, мистер Кларк. Я только сегодня вернулась. Не успела ещё заказать, – объясняю я.

Он немного смягчается, кивает.

– Ладно, тогда дайте мне журнал. И расскажите, что у вас тут в городе творилось, пока я у сестры в Нью-Гемпшире гостил. Без новостей как без рук.

Я улыбаюсь и подаю ему номер литературного журнала, выпущенного два месяца назад. Он вздыхает немного расстроенно, но принимает журнал и усаживается в своём углу, как обычно.

– А… миссис Холлоуэй? – вдруг спрашивает он, и голос его становится тише.

Замираю, чувствую, как подступает ком к горлу, и всё же отвечаю:

– Её не стало. В начале лета.

Мистер Кларк опускает журнал, долго смотрит на меня поверх очков. Его лицо, всегда строгое, вдруг становится каким-то осунувшимся.

– Прости, девочка. Эшфилд потерял одну из лучших своих душ.

Киваю, и на этот раз всё же не могу сдержать слезы. Он встаёт, подходит ближе, неловко кладёт руку мне на плечо.

– Ты сильная. Она гордилась бы тобой.

– Спасибо, – шепчу я.

Он возвращается к своему месту, разворачивает журнал и, не поднимая головы, добавляет:

– Если что-то нужно, ты знаешь, где меня найти.

Люди Эшфилда. Мои люди. Люди бабушки. И сегодня магазин снова оживает. Касса звенит чаще обычного – покупают книги, открытки, чай, даже те глупые свечи с ароматом корицы, которые обожала бабушка. Это похоже на дыхание – сначала слабое, неровное, а потом всё увереннее, теплее.

И всё равно внутри меня – пустой стул, пустая кружка, пустота.

Около полудня телефон резко вибрирует.

– ЛИ-И-И-И-И-И-ЛИ-И-И-И!!! – доносится из динамика визг, знакомый настолько, что я едва не роняю трубку.

– …Софи?

– Смотри в окно!

Оборачиваюсь к витрине – и вижу жёлтое пятно. Софи стоит под дождём, в ярко-желтой куртке, с огромным стаканом кофе и таким видом, будто я вернулась из мёртвых.

Я почти бегу к двери. Выбегаю на улицу.

– Софи! – голос срывается.

Она подлетает ко мне и обнимает так, будто хочет сломать мне рёбра. Зарываюсь лицом в её плечо – пахнет карамелью, яблоками и чем-то очень родным, почти забытым.

Но она дрожит. И не только от холода.

– Ты… здесь, – выдыхает она, и голос хрипит. – Я уже не знала, что и думать.

Отстраняется – и вместо радости на её лице вспыхивает что-то другое. Обида.

– Я приходила сюда, – говорит она тихо, но твёрдо. – ЧЕТЫРЕ раза. За эту неделю. Стучала, звонила, писала тебе каждый день. Каждый. День. – Губы дрожат. – А ты просто… исчезла. Без слов.

Моя грудь сжимается.

– Я… – пытаюсь начать, но язык не слушается. – Я… не могла сюда вернуться. Это… первый день. Я… потерялась, Соф.

Она смотрит так, будто видит меня впервые. И одновременно – будто знает слишком хорошо.

– Я понимаю, что тебе больно, – шепчет она. – Но я думала… я надеялась… что хоть раз ты возьмёшь трубку. Хоть раз. Скажешь, что ты жива. Что тебе не всё равно.

Слова падают как камни. Она не плачет – наоборот, держится из последних сил. И мне нечего ей возразить. Я правда выкинула её из своей жизни. Не специально, но… выкинула.

– Прости, – говорю тихо. – Я не… не справлялась. Совсем.

Софи сглатывает. Два раза.

– Ну хоть сегодня ты тут, – наконец выдыхает она. – И я тебя нашла. – Пытается улыбнуться, но выходит криво. – Пойдём внутрь. Пока я не растаяла под этим дождём.

Мы заходим. Колокольчик звенит, дверь закрывается, отрезая серость и холод улицы.

Софи ставит кофе на прилавок, сдёргивает мокрую куртку, отбрасывает её на стул.

– Как тут всё… – Она оглядывается, и глаза увлажняются снова. – Пахнет так же.

Опускаю взгляд. Не хочу, чтобы она увидела, как сильно меня задел её тон.

– Я… правда рада, что ты пришла, – шепчу в ответ. – И… прости ещё раз. Я не хотела тебя ранить. Просто… всё стало слишком.

Она медленно выдыхает через нос, трёт переносицу.

– Я знаю. И всё равно обиделась. Это же я. – Софи слабо усмехается. – Но… я всё равно буду под дверью стоять, даже если ты спрячешься под землёй. Поняла?

Что-то горячее и болезненно-тёплое поднимается по груди. Отвечаю:

– Поняла.

Софи ловит мой взгляд, долго изучает, как будто проверяет: не вру ли.

– Ладно, – решает она наконец. – У тебя сейчас обед?

– Да.

– Тогда идём кушать. И ты мне всё расскажешь. – Она приподнимает подбородок. – Я не принимаю других вариантов.

И впервые за долгое время я улыбаюсь. Честно.

– Ладно, – говорю. – Идём.

Но пока мы идём к дверям, я невольно бросаю взгляд на письмо сталкера под прилавком, едва спрятанное под стопкой джурналов.