Вижу тебя, Лили

– Ты умная, – произносит он. – Уже поняла, что это не совпадение.

Пальцы белеют.

– Это ты сообщил арендодателю? Ты?

Мгновение тишины.

– Я лишь ускорил то, что и так должно было случиться, – отвечает голос. Даже сквозь искажение слышна уверенность. – Магазин пустовал. Люди жаловались. Бизнес умирал. А ты… тонешь в своей скорби.

Сжимаю зубы так сильно, что ноет челюсть.

– Кто. Ты. Такой? – выдавливаю из себя. – Чтобы указывать мне, где скорбеть и как долго?

– Тот, кто единственный смотрит на тебя без розовых очков, – голос становится чуть ниже, и искажение делает его почти нечеловеческим. – Тот, кто видит, что ты сама себя уничтожаешь. И не намерен просто наблюдать.

Холод растекается по позвоночнику.

– Ты больной, – выдыхаю в трубку. – Тебе нужен врач. И полиция.

– Полиция не станет тратить время на твою драму, – отрезает он. – Пара писем. Пара звонков. Они лишь пожмут плечами. Тебе это известно.

Искажение на секунду даёт сбой – слышится настоящий оттенок голоса. Тёплый. Опасно нормальный. Потом фильтр снова захлопывается.

– Ты вернулась в магазин, – продолжает он уже металлически-гладко. – Это хорошо. Посмотри вокруг. Потрогай старые полки. У тебя всё ещё есть выбор.

– Какой? – спрашиваю я. Горло болит. – Умереть в одиночестве или… стать частью твоей игры?

– Жить, – отвечает он так, будто даёт совет. – Ты не такая. Я знаю.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Пауза. Такая долгая, что я почти верю – связь оборвалась.

А затем – тихо, почти шёпотом, но через искажение это звучит ещё более жутко:

– Я знаю тебя лучше, чем любой из них.

Меня едва не тошнит.

– Сегодня ночью ты снова не уснёшь, – говорит он. – Будешь считать долги. Будешь думать о том, что подведёшь её. Будешь смотреть на дверь и бояться войти. Будешь винить себя за то, что опоздала на пять минут. Ты всегда опаздываешь, Лили. По жизни тоже. Но в тебе есть то, чего нет в других.

– Что ты… – шепчу я.

– Воля, – добавляет он. – Ты ломаешься, но не падаешь. И именно поэтому я здесь.

– Хочешь довести меня? Чтобы я сделала глупость? Чтобы из этого можно было слепить красивую трагедию?

– Нет, – голос становится более мягким, почти человеческим. Но искажение делает его пугающим. – Хочу, чтобы ты дошла до края. Чтобы посмотрела вниз. И поняла, что можешь сделать шаг назад. Или вперёд. Но сама. Не потому, что тебя заставили.

Меня трясёт. Ладони мокрые.

– Я не твой проект, – шепчу в ответ. – Не твоя игрушка. Оставь меня в покое.

Тишина. На этот раз – долгая, холодная. По коже бегут мурашки.

– Пока не могу, – наконец произносит он. – Но однажды ты сама попросишь меня остаться.

Фраза ударяет, как пощечина.

Нажимаю «сброс» так резко, словно этим хочу разорвать горло тому, кто был на линии. Телефон падает на прилавок. Рука дрожит так сильно, что ногти стучат по дереву.

Магазин – тихий. Слишком тихий. Кажется, стены впитали в себя его голос.

И страх – как живое существо – медленно расправляет крылья между лопатками. Ноги становятся ватными. Опускаюсь на табурет за прилавком. Лист арендодателя лежит справа, письмо сталкера – слева. Телефон между ними.

Вдыхаю. Выдыхаю. Пытаюсь вспомнить, что говорил Генри утром.

Магазин – это не надгробие. Магазин – часть жизни. Можно сделать его мостом…

Сейчас всё это звучит как фраза из книги, которую читала слишком давно.

Мобильный снова вибрирует. На экране – СМС.

«Не пугайся так сильно. Ничего страшного пока не произошло».

Стиснутые зубы уже болят.

Пальцы сами набирают ответ:

«Если ещё раз вмешаешься в мою жизнь – пойду в полицию».

Смотрю на строчки. Они выглядят… смешно. Слабо. Так пишет человек, который сам не верит ни в полицию, ни в безопасность.

Удаляю. Пустой экран пульсирует белым светом.

Глубоко вдыхаю – и только сейчас вспоминаю: Генри всё это время ждёт на парковке. Смотрит на дверь. Ждёт, когда я выйду или позвоню.

Набираю его номер. Пальцы всё ещё дрожат.

Он отвечает почти мгновенно – будто держал телефон в руках.

– Лили? – голос спокойный, но слышно, что он напряжён. – Что-то случилось?

Закрываю глаза, упираюсь ладонью в прилавок, чтобы не соскользнуть на пол.

– Всё… – горло хрипит. – Всё в порядке. Правда.

Короткая пауза.

– Ты плакала? – спрашивает он негромко.

– Нет, – выдыхаю я. – Просто… много писем. Я… разберусь. Нужно немного… времени.

Он не верит. Но не давит.

– Лили, – мягко произносит Генри, – если хочешь, я зайду. Или заберу тебя обратно. Тебе необязательно быть там одной сегодня.

Смотрю на дверь магазина. На свет, льющийся с улицы. И на письмо сталкера на прилавке.

Страх сидит под кожей, как ожог. Но – впервые за два месяца – есть ощущение, что если уйду сейчас… всё рухнет окончательно.

– Я останусь, – говорю тихо, но уверенно. – Поработаю сегодня. Магазин… – Я сглатываю. – Должен открыться.

Пауза. Генри переводит дыхание.

– Точно? – уточняет он. Не как контролирующий взрослый – как человек, который привык ловить меня, когда я падаю.

– Да, – отвечаю. – Точно.

– Хорошо, – произносит Генри. – Тогда я уезжаю. Буду на связи. – И добавляет немного тише: – Я горжусь тобой, Лили.

Сердце странно дёргается.

– Спасибо, – шепчу я. – Правда.

– Я позвоню вечером. Если что – сразу набирай, – добавляет он строго.

– Обещаю.

Мы прощаемся. Он отключается.

Через витрину вижу, как Генри выезжает со стоянки, растворяясь между проезжающими машинами. И в этот момент ощущение одиночества накрывает так резко, будто кто-то выдернул из-под ног землю.

Взгляд поднимается на дверь. За стеклом уже ходят люди. Кто-то проходит мимо, кто-то бросает короткий взгляд на вывеску. Одна женщина замедляет шаг, смотрит на табличку «closed», качает головой и идёт дальше.

Магазин действительно не любит тишину.

– Проклятье, – шепчу я, поднимаясь. – Ладно.

Иду к двери. Кажется, ступни налиты свинцом. Снимаю табличку «closed», переворачиваю. Секунду смотрю на слово «open», будто вижу его впервые.

Вешаю табличку обратно. Снаружи кто-то тут же замечает движение. Пожилая соседка, которую я помню по пятничным покупкам, останавливается, смотрит через стекло, удивлённо улыбается. Подходит ближе, машет рукой.

Приходится улыбнуться в ответ. Очень слабо. Но всё же.