Вижу тебя, Лили

Глава 9

Ночь проходит без сна.

Темнота за окном всего лишь меняет оттенок – становится не такой густой, сереет, но внутри ничего не переключается. Сон не приходит, как ни ворочайся. В какой-то момент мне надоедает смотреть в потолок гостевой комнаты, где нет ни одной знакомой вещи, ни одной детали, за которую можно зацепиться, кроме кресла в углу и пустой настенной полки.

Поднимаюсь. Пол под босыми ступнями прохладный, дерево чуть поскрипывает. В комнате по-прежнему чуть пахнет краской и стиральным порошком – Генри держит дом в идеальном порядке. Никаких кружек на тумбочке, никакой стопки книг у кровати, никаких вязаных бабушкиных пледов. Чисто, безопасно. И от этого как-то пусто.

Часы на прикроватной тумбочке показывают 5:38. Такое время, когда город ещё спит, а утро уже как будто стоит на пороге и ждёт.

В коридоре тихо. Спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила. Запах кофе доносится снизу ещё до того, как вижу свет.

На кухне горит тёплая лампа над столом. Генри сидит там, в своей неизменной белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, в очках. Перед ним раскрыта газета, хотя он не читает – просто смотрит в окно, где чуть сереет рассвет.

Генри замечает меня сразу, будто и не был погружён в свои мысли.

– Не спится? – голос спокойный, с этой его привычной приглушённой хрипотцой.

Киваю, проходя к раковине. Хочется чем-то занять руки. Наливаю воду в стакан, делаю пару глотков. Холодная вода чуть отрезвляет.

– Сделать тебе кофе? – спрашивает он, отодвигая газету. – Или чай?

– Кофе, – шепчу я, опуская взгляд. – Пожалуйста.

Генри поднимается, привычным движением берётся за кофейник. Длинные пальцы двигаются спокойно, размеренно. Всё в нём – сплошная собранность. Даже в пять утра.

Сажусь за стол напротив. Кухня просторная, с деревянными шкафчиками, медными ручками, начищенной до блеска плитой. На подоконнике – несколько горшков с травами. На стене – часы с римскими цифрами. Тут всё продумано, всё на своих местах. В таком доме нельзя позволить себе развалиться. Стыдно.

Кофе наполняет кухню терпким запахом. Генри ставит передо мной кружку, сам садится напротив, чуть подвинув газету к краю стола.

Руки обхватывают тёплую керамику, будто это единственный источник тепла в мире.

– Рано, – говорит он мягко. – Даже для меня рано. Тревожно?

Пожимаю плечами.

– Похоже на то.

Секунда тишины тянется, как резина. Потом решаю: если не спрошу сейчас, потом опять втянусь в свой кокон и буду молчать ещё месяц.

– Генри… – Пальцы обводят край кружки. – Могу спросить… про бабушку?

Он не отводит взгляд. Только чуть сильнее сжимает ручку своей кружки.

– Конечно, можешь.

Делаю глоток кофе. Горечь отзывается в груди.

– Я услышала тогда в больнице, что… – Трудно подбирать слова. – Что вы были с ней давно знакомы. Ещё до того, как она вышла замуж. Это… была просто дружба?

Тень улыбки трогает его губы. Такая усталая, почти невидимая.

– Для меня – никогда, – спокойно говорит он. – Для неё… думаю, тоже.

Генри кладёт локти на стол, переплетает пальцы. Смотрит не на меня – чуть в сторону, будто видит другую кухню, другое утро.

– Мы познакомились, когда мне было девятнадцать, – начинает он. – А ей – семнадцать. Тогда казалось, что весь мир открыт. Я был… – Генри чуть усмехается. – На удивление похож на Ника, если честно. Только, пожалуй, ещё безответственнее.

В голове всплывает Ник с его мотоциклом. Становится странно.

– Ты тоже катался на мотоцикле? – спрашиваю, чтобы не молчать.

– Мотоцикл, музыка, драки в барах, девушки… – он перечисляет без особой гордости. – Я был тем самым типом, которого приличные родители ненавидят от всей души. И её родители… были очень приличными. – Взгляд возвращается ко мне. – Она была из хорошей семьи. Я – из… обычной. Слишком обычной. Моему отцу было проще напиться, чем говорить. Мать ушла рано. Я рос по инерции. Элеонор была моей первой точкой опоры.

– Но вы… – Я сглатываю слюну. – Не были вместе.

– Были, – поправляет Генри, не повышая голоса. – Недолго. Пару месяцев. Мы встречались тайно. На берегу озера, в парке, у неё в библиотеке, когда она якобы готовилась к экзаменам. Она всегда пахла бумагой и жасмином. Уже тогда.

Его взгляд теплеет.

– Она получила первую зарплату в книжной лавке, – продолжает мужчина. – Купила на неё чайный сервиз и сказала, что когда-нибудь у неё будет свой маленький магазин. «Место, куда люди будут приходить за историями, а уходить – с надеждой», – цитирую дословно, между прочим. – Он усмехается. – У неё это всегда звучало очень серьёзно.

К горлу подступает ком. Магазин. Чем больше о нём думаю, тем больнее.

– Родители были против? – спрашиваю я, хотя и так понятно.

– Очень против, – следует короткий ответ. – Для них я был… не вариантом. Без образования, без перспектив, с репутацией трудного парня. Они сказали Элеонор, что или учёба, приличная карьера и «достойный брак», или они лишат её поддержки. Я тогда пытался доказать, что всё изменю. Пошёл работать. Поступил в колледж. Но… – Он разводит руками. – Был слишком медленным. Они сделали ход раньше. Давление, скандалы, угрозы. Она… – Пауза. – Она выбрала их.

– Значит… тебя бросили? – Слова звучат грубо, но других нет.

Генри качает головой.

– Нет. Не так. Она пришла ко мне сама. Села напротив, почти как ты сейчас. Сказала, что любит. Что верит, что всё могло бы сложиться иначе. Но не готова идти против семьи. Не такой человек. И я… – Он на миг прикрывает глаза. – Отпустил её. Сказал, что если когда-нибудь передумает, пусть найдёт меня. А сам… уехал. Поступил в университет, упёрся в работу. Сделал карьеру. Купил этот дом. Всё как положено. И всё это время ждал её.

В глазах – не пафос, не демонстративная трагедия. Только спокойное признание факта, который давно стал его частью.

– Почему? – вырывается у меня. – Столько лет… Почему не… жить дальше?

– А кто сказал, что я не жил? – Уголки губ Генри чуть поднимаются. – Жил. Работал. Заботился о Нике и Кейси. Жизнь – это не только брак и кольца. Но… – Его взгляд снова теплеет. – Элеонор была единственной, о ком я думал как о… своей женщине.

Сердце сжимается.

– Тогда почему ты так долго не появлялся? – задаю я главный вопрос. – Почему не приехал раньше? Не помог ей раньше? Ты же… любил её.

Тяжёлый вдох.