Вижу тебя, Лили

– Потому что в молодости был трусом, – спокойно говорит он. – Потому что обиделся. Потому что решил, что если меня не выбрали, значит, я действительно не подхожу. Это… – Он усмехается безрадостно. – Очень по-мальчишески. И только когда годы начали давить на затылок, понял, что в этой игре никто не выигрывает. Она жила своей жизнью. Вышла замуж. Родила ребёнка. Потеряла. Всё делала сама. Я, конечно, иногда узнавал о ней через общих знакомых. Видел издалека пару раз. Но подойти не решился. Поздно казалось. Неприлично.

Пальцы сжимают кружку так крепко, что костяшки белеют.

– А потом… – Он отводит взгляд. – Потом позвонила ты. И я получил главную задачу от Элли на оставшуюся жизнь.

– Заботиться… обо мне, – шепчу я.

Он кивает.

Слёзы подступают к глазам слишком быстро. Приходится моргнуть, чтобы они не пролились на стол.

– Ты не… злишься на неё? – спрашиваю тихо. – За то, что попросила? За то, что позвала только в конце?

– На Элеонор невозможно злиться, – отвечает Генри. – Она всегда давала людям право на выбор. Даже когда выбор ей не нравился. Не звала раньше, потому что считала, что не имеет права… вмешиваться. А в конце… – В его глазах видна мягкая грусть. – В конце выбрала тебя. И в этом нет ничего обидного. Это… честь.

Пальцы судорожно сжимают ручку кружки. Кофе почти остыл, но от чашки всё ещё идёт слабое тепло.

– Я… не знаю, смогу ли… – сглатываю, глядя на чёрную поверхность напитка. – Вернуться в магазин. Ходить туда каждый день. Видеть её стул. Её кружку. Это будто… – слова не слушаются. – Будто постоянно бередить рану.

– А если не вернёшься? – спокойно спрашивает он. – Что тогда?

– Тогда… – Я опускаю глаза. – Тогда всё, что у неё было, просто исчезнет. Магазин закроют. Книги продадут оптом. Вывеску снимут. Будто она… и не жила.

Слова режут горло.

Генри наклоняется чуть ближе. Лицо серьёзное, но в глазах – мягкость.

– Лили, – произносит он медленно. – Магазин – это не надгробие. Это не памятник, который нужно сохранять любой ценой. Это часть её жизни. Но не вся жизнь. Элеонор была не только хозяйкой книжной лавки. Она была женщиной, которая умела любить, ошибаться, прощать. И, что главное, – умеющей жить дальше, даже когда было очень больно. Если ты превратишь магазин в храм её памяти, там будет только боль. Но если сделаешь его частью своей жизни – он станет… мостом. Между ней и тобой.

Сердце болезненно сжимается.

– Я боюсь, – признаюсь я. – Боюсь, что не справлюсь. Что всё испорчу. Что люди перестанут приходить. Что буду стоять за прилавком и… – Я стискиваю зубы. – Чувствовать только боль.

Генри внимательно смотрит, не перебивает.

– Боялась ли Элеонор, когда открывала магазин? – спрашивает он. – С нуля. В кредит. После того, как потеряла дочь и зятя. В городе, где никто не верил, что маленькая лавка с бумажными книгами выдержит конкуренцию с крупными сетями?

Молчу. Ответ очевиден.

– Страх – нормальная часть любого начала, – продолжает Генри. – Но если позволишь ему решить за тебя, всё, что останется – это дом, где ты будешь ходить кругами между её креслом и своим диваном, пока годы не начнут сливаться в одно длинное «после». Этого она точно не хотела.

В груди тяжелеет. Но где-то очень глубоко появляется маленький, почти невидимый огонёк.

– Ты думаешь, мне… стоит сегодня поехать в магазин? – спрашиваю я осторожно. – Уже? Не рано?

– Поздно, – отвечает он мягко. – Но это не твоя вина. Ты два месяца выживала, как могла. Сегодня – хороший день, чтобы перестать выживать и начать хоть чуть-чуть жить. Хоть пару часов. Я отвезу тебя.

Страшно. Но мысль об этом странно… правильная. Как будто где-то внутри я давно ждала, когда её произнесут вслух.

– Ладно, – выдыхаю в ответ. – Попробуем.

Дорога к магазину кажется другой, хотя улицы те же. Генри ведёт машину уверенно, с той же спокойной аккуратностью, с которой заваривает чай. За окном – просыпающийся город. Открытые жалюзи, вывески, которые ещё не горят, школьный автобус на углу, редкие бегуны в ярких кроссовках.

Сижу на пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в ремень безопасности там, где он пересекает грудь. В груди – маленький вихрь. В голове бьётся одна мысль: если не поехать сейчас, не поеду никогда.

Магазин появляется из-за поворота. Уголок кирпичного здания, витрина с знакомым оконцем, выцветшая вывеска «HOLLOWAY BOOKS». Только сейчас на витрине не аккуратно расставленные книги и чашки, а полупустые полки и опущенные шторы. Табличка «closed» висит так давно, что кажется частью стекла.

Генри паркуется через дорогу. Не выключая двигатель, поворачивается ко мне.

– Я могу зайти с тобой, – предлагает он. – Или подождать здесь. Как скажешь.

В горле пересохло.

– Сначала… сама, – шепчу я. – Если… станет плохо, позову.

Он кивает, не спорит. Добавляет:

– Хочешь, останусь на линии по телефону? Как в тот раз.

Это предложение – как спасательный круг. Но качаю головой.

– Попробую без… – глубоко вдыхаю. – Без костылей.

– Хорошо, – говорит он просто. – Я никуда не уезжаю. Буду здесь.

Выбираюсь из машины. Асфальт под ногами влажный после ночного дождя. Воздух пахнет сыростью, каким-то старым деревом и далёким кофе – видимо, от ближайшей кофейни. Делаю несколько шагов к магазину. Кажется, ноги стали ватными.

Ключи звенят в руке. Прикасаюсь ладонью к холодной дверной ручке. Металл ледяной, будто магазин и правда превратился в надгробие.

– Просто дверь, – шепчу я себе под нос. – Просто комната с книгами.

Поворачиваю ключ в замке. Щелчок звучит в тишине слишком громко. Дверь поддаётся с лёгким скрипом.

Запах – как удар в солнечное сплетение.

Пыльная бумага, чай, немного корицы, немного жасмина, немного старого дерева. Всё это – воздух моей прошлой жизни. Той, что закончилась в день похорон.

Шаг внутрь даётся тяжело. Звон колокольчика над дверью, который я всегда любила, звучит как насмешка. «Добро пожаловать», – звенит металл, а внутри поднимается тошнота.

Витрина слева пуста – книги убраны, чтобы солнце не выжигало обложки. На прилавке – оброненная кем-то салфетка, пустая стеклянная банка из-под сахара, две кружки – одна перевёрнута вверх дном, другая стоит как прежде, у края. Бабушкина.

Глаза моментально наполняются слезами. Приходится сильно моргнуть, чтобы всё не поплыло.