Вижу тебя, Лили

Камень грубый, срезанный, передняя грань отполирована. Подхожу ближе, чувствуя, как внутри всё медленно стихает – не до конца, но достаточно, чтобы слова на камне остались четкими.

Буквы выбиты ровно:

«РАЙАН КАРТРАЙТ

1969–2010».

Та же фамилия, что и у Ника.

Сглатываю слюну.

– Это твой… – у меня не получается договорить.

– Отец, – отвечает он, присаживаясь рядом с камнем на плоский выступ. Проводит ладонью по холодному камню легко, как будто касается плеча живого человека. – Он всегда возил меня сюда, когда я был ребёнком. Мы сидели здесь, ели сэндвичи с ветчиной и сыром, слушали его старый проигрыватель… – Ник усмехается. – Не спрашивай, как он умудрялся тащить всё это на байке.

Сажусь рядом. Обнимаю руками колени. Ветер тянет волосы назад, лезет за воротник. В груди всё ещё щемит, но уже без той панической остроты.

– Он погиб? – спрашиваю тихо.

– Сел за руль пьяным, – отвечает Ник так просто, будто говорит о погоде. – Летел, как в последний раз. Кричал, что не боится смерти, что «если уж падать, то красиво». – Он стискивает пальцы, костяшки белеют. – Вот и… упал. Красиво. Только я почему-то до сих пор расплачиваюсь за его «красоту».

Мы молчим. Ветер шуршит в сухой траве, где-то далеко в лесу кричит птица. Город внизу живёт своей жизнью – там люди сейчас завтракают, ругаются, смотрят фильмы, целуются у машин, кто-то моет посуду, кто-то ссорится, кто-то просыпается. Здесь, на холме, всё это кажется чем-то, существующим отдельно.

– После… мама просто выключилась, – продолжает Ник. Голос становится ниже. – Сначала плакала. Сутками. Потом пила. Потом таблетки. Потом всё вместе. Мы с Кейси выбивали дверь ванной, когда она не открывала. Мы голодали. Соседи вызывали службу опеки. Они пришли в дом, который вонял спиртом и был завален пустыми бутылками. Мама сидела на полу в ванной и смеялась. – Он хмыкает. – Типичная семейная идиллия.

Молчу. Слушаю. Внутри всё чуть сжимается – словно кто-то невидимой рукой касается давно знакомой боли. Потери, от которой тоже не знаешь, как дышать.

– Нас передали дяде Генри, – говорит Ник, проводя пальцами по краю камня. – Сначала просто на время. Потом… навсегда. Он плакал на кухне, когда думал, что мы не видим. Но маму это не вернуло. Она жива. Технически. Там… – Он кивает куда-то в сторону города. – И на препаратах. Стабильна, так они говорят. Не плачет. Не кричит. Но и не живёт. Я иногда думаю, что умерли все четверо. Он – в тот день. Она – через неделю. А мы с Кейси – постепенно.

Смотрю на его руки. Ник сжимает камень так, словно тот может ответить.

– Я много раз находил её на полу, – тихо добавляет он. – Вызывал 911. Кричал на неё. Просил. Угрожал. – Улыбка получается кривой, злой. – Не помогло. В какой-то момент я просто перестал стараться.

– Сколько тебе было? – спрашиваю я.

– Пятнадцать, – отвечает он. – Кейси – двенадцать. Но это неважно. – Ник откидывается назад, ложится на спину, смотрит в небо. – Важно то, что мы выжили. Не благодаря, а вопреки. Генри нас вытащил. А это место… – Он кивает на камень. – Я поставил, когда мне исполнилось шестнадцать. На свои деньги. Нашёл людей, которые выбили надпись. Тащил плиту сюда вместе с парнями из сервиса. Генри потом чуть не убил меня за это, но смирился. Сказал, что мёртвым уже всё равно, а живым, похоже, это нужнее.

Повисает пауза. Ветер обдувает лицо, сушит и без того сухие глаза. Всматриваюсь в буквы. В даты.

«Вечный путь под небом».

– Мне жаль, – говорю я, и это звучит банально, но других слов не нахожу.

– Мне тоже, – отвечает Ник. – Но жалость не то чувство, которое что-то меняет.

Смотрю вниз, на город. Внутри неожиданно становится… ровнее. Не светлее, нет. Но то, что жгло изнутри уже два месяца, чуть-чуть ослабляет хватку.

– Думаешь, я не знаю, как это – когда всё рушится? – Он поворачивает голову ко мне, взгляд становится серьёзным, без колючей насмешки. – Сначала мне казалось, что ты просто… потерялась. Как будто смотришь на мир через стекло и надеешься, что день сам как-то проживётся. – Он тихо вздыхает. – Ты просто… застряла. В той точке, где всё оборвалось.

Отворачиваюсь, чтобы он не видел, как на секунду дрогнули губы.

– Я не застряла нарочно, – выдыхаю я. – Я просто… не знаю, как дальше.

– Никто не знает, – спокойно говорит он. – Как жить дальше, что делать, куда идти. Это не приходит внезапно. Но если прятаться в доме, где каждая вещь цепляет за живое… «дальше» не появится. Ты останешься в том же дне, снова и снова. Не живя – просто существуя. И это хуже любого горя.

Опускаю взгляд. Камень под ладонью холодный, неровный.

– Я… стараюсь, – шепчу в ответ. – Но всё время чувствую, будто меня тянет назад. В ту минуту. В последний день. Я как будто… застряла между тем, что было, и тем, чего больше нет.

Он молчит пару секунд. Только ветер шевелит его волосы.

– Значит, нужно сделать шаг. Маленький, кривой… но свой. – Он смотрит в сторону города. – Иначе это место – её дом, магазин, её запах – всё это будет держать тебя так же крепко, как держало раньше. Только теперь не любовью, а болью.

Горло перехватывает.

– Спасибо, что… привёз меня сюда, – тихо произношу я. – И что рассказал. Это… – медленно выдыхаю. – Это больше похоже на правду, чем всё, что я слышала за последние два месяца.

Он хмыкает.

– Мой стиль – делать вид, что мне всё равно. Не путай.

– Почему тогда не сделал вид и сегодня? – я поворачиваюсь к нему.

Взгляд Ника становится темнее. Он поднимается, вытягивает ноги, опирается спиной о камень.

– Потому что твой голос звучал так, будто ты уже стоишь на краю. – Он говорит спокойно, без пафоса. – А я слишком хорошо знаю состояние, когда человеку больше не за что держаться.

В груди что-то тихо ломается – но не в плохом смысле. Скорее, как ледяная корка на лужах весной.

– Я не… – начинаю я.

– Знаю, что ты не собиралась, – перебивает он. – Но я слишком много раз видел похожую пустоту в глазах матери. И этого мне достаточно.

Мы сидим ещё немного в молчании. Ветер шумит в кронах, снизу тянет влажным запахом травы и земли. Город мерцает, как далёкая галактика.

Ник поднимается первым.

– Поехали, – говорит он. – Иначе Генри решит, что я тебя действительно похитил.

– Ты же не планировал? – спрашиваю, вставая, чувствуя лёгкую слабость в коленях.

– Сегодня – нет, – отвечает он с привычной ленцой, но на губах мелькает тень настоящей улыбки.