Вижу тебя, Лили

– Не спорь, – предупреждает парень, когда я открываю рот. – Потом спасибо скажешь, когда не отморозишь всё, что можно.

Молчу. Придвигаюсь ближе, закрываю баффом шею. От него пахнет тем самым запахом – смесь древесного, немного табачного и чего-то свежего, как холодный воздух после грозы.

На улице воздух влажный, но прохладный. Дождь уже почти не слышен – мелкая изморось, от которой кожа покрывается липкими точками.

Байк стоит напротив – чёрный, тяжёлый, с матовым баком и знакомым рисунком, похожим на змеиную чешую. Металл блестит под фонарём, на баке и руле собираются мелкие капли.

Ник наклоняется к кофру, отщёлкивает крышку и достаёт сложенную тёмную тряпку. В пару движений протирает сиденье – жёстко, по-деловому.

Только после этого легко закидывает ногу через байк, устраивается, не торопясь. Потом берёт второй шлем – протягивает его мне.

– В этот раз ремень затяну нормально, – говорит он чуть насмешливо. – Чтобы ты снова не жаловалась, что у тебя шея как у жертвы удушения.

– Я вообще-то так не говорила, – огрызаюсь, но шлем всё равно надеваю.

Ник пальцами проверяет застёжку. Касание лёгкое, уверенное. На секунду его глаза оказываются совсем близко – светлые, внимательные. Как будто он проверяет не только ремень. Тихо произносит:

– Держись крепко, книжная королева.

Садиться на байк во второй раз легче – тело помнит. Одна нога на подножке, другая – перекидывается через сиденье. Устраиваюсь сзади, чуть ниже Ника. Руки сами тянутся вперёд, хватают его за куртку. Ткань под пальцами плотная, тёплая. Чувствую, как под ней двигаются мышцы, когда парень наклоняется, запуская двигатель.

Мотор оживает низким рыком. Вибрация проходит по всему байку, отдаётся в ступнях, в коленях, в груди. Внутри что-то тоже откликается – не страх, а какое-то вязкое, тугое ожидание.

Мы трогаемся. Сначала медленно, выруливая от бордюра, потом Ник чуть сильнее поворачивает ручку газа, и всё вокруг начинает смещаться. Дом, в котором я провела два месяца, отодвигается назад, растворяется в тумане, как декорация после спектакля.

Ветер сразу ударяет в шлем. Он не сильный, но цепкий, лезет под куртку, пробирается к шее, к запястьям. Мокрый воздух хлещет по перчаткам, по джинсам. Дорога блестит от воды, фары редких машин расчерчивают её полосами света.

Сначала каждая кочка отдаётся в позвоночнике, и я вцепляюсь в Ника так, что сводит пальцы. Страх плотный, знакомый – как в первый раз. Мозг убеждает: если он решит свернуть не туда, если случайно или неслучайно врежется в отбойник, ты ничего не сможешь сделать.

Но через несколько минут происходит странное.

Город постепенно отступает. Появляются небольшие домики, газоны, чьи-то почтовые ящики, тёмные силуэты деревьев. Потом и они исчезают, уступая место трассе. Дорога тянется нитью, вдоль неё – чернота полей.

Скорость чуть увеличивается. Воздух становится плотнее, но дыхание – свободнее. Руки перестают судорожно цепляться за куртку. Я всё ещё держусь крепко, но уже не так, будто боюсь сорваться в пропасть.

Под коленями – упругая ширина сиденья. Грудь упирается в спину Ника. Чувствую, как его тело немного подаётся вперёд на поворотах, как он почти невидимо компенсирует каждую неровность. Мотоцикл слушается его.

Где-то в глубине живота появляется странное чувство – смесь адреналина и лёгкости. Ещё страшно, но уже не только. Чуть-чуть… по-настоящему… радостно?

Мир вокруг превращается в размазанные линии света. Есть только дорога, ветер, рёв двигателя и тепло под ладонями. Бабушкин дом, больница, похороны, пустые дни – всё это как будто отодвигается, становится маленьким. Я не забываю – но на какое-то время оно перестаёт давить.

Это напоминает свободу.

Не ту, о которой пишут в романах, где героиня разрывает старое платье и бежит по полю навстречу солнцу. Настоящую – немного грубую, пахнущую бензином, мокрым воздухом и мужским парфюмом. Свободу, в которой страшно, но в этот страх вплетено ощущение, что хотя бы в этот момент ты точно не мертва.

Сколько мы едем – не знаю. Время течёт по-другому. Минуты смешиваются с километрами, и мысль перестаёт цепляться за стрелки часов.

Наконец Ник сбрасывает скорость. Свет фонарей совсем исчезает. Вокруг – туман, в котором лишь местами угадываются силуэты деревьев. Дорога под колесами становится более неровной, шуршит гравий.

– Всё норм? – кричит он через плечо, чтобы перекричать двигатель.

Смеюсь – неожиданно. Понимаю, что да, мне страшно. И да, мне… нравится.

Киваю – он, может, и не видит этого через шлем, но, похоже, чувствует. Стоит Нику чуть повернуть голову, как взгляд у него меняется: становится внимательнее, цепляет краем глаза, будто считывает мою реакцию по мельчайшему движению воздуха между нами.

Это почему-то пугает сильнее, чем скорость.

Он сворачивает с асфальта. Под колёсами – полевая дорога. Байк подскакивает на кочках, я инстинктивно прижимаюсь к Нику плотнее. Трава хлещет по ботинкам, ветки шуршат где-то по бокам. Воздух становится гуще, пахнет листвой, влажной землёй, костром где-то вдалеке.

– Ты уверен, что это вообще… дорога? – кричу, ощущая, как голос слегка дрожит.

Ник не отвечает. Только бросает через плечо короткий взгляд. Но руки лежат на руле уверенно. Ни одного резкого движения, всё плавно, будто он ездил здесь тысячу раз.

И вдруг тьма расступается.

Мы вылетаем из лесной полосы на вершину холма так резко, что на секунду захватывает дух. Мотоцикл замедляется, двигатель переходит с рыка на довольное урчание. Ветер здесь другой – открытый, свободный, с примесью холодка.

Внизу – целый мир.

Эшфилд лежит в долине, как карта. Огни домов, улиц, витрин складываются в мерцающее одеяло. Дороги пересекаются линиями фар, река блестит темной лентой, отражая редкие фонари на мостах. Всё кажется маленьким, игрушечным, как миниатюра в витрине магазина.

Ник глушит мотор. Гул постепенно стихает, и тишина – не такая тяжёлая, как дома, – накрывает нас мягким куполом. Снимаю шлем, волосы тут же вырываются, треплются на ветру. Делаю шаг – ноги немного подкашиваются от выброса адреналина и от того, насколько красиво и… незаслуженно спокойно здесь.

– Ох… – само вырывается из груди.

Ник ничего не говорит. Просто слезает с байка, ставит его на подножку. Потом кивает в сторону большого камня у края холма.