Вижу тебя, Лили

– Ты… давно решился на этот уровень драматичности? – пытаюсь хоть чуть-чуть прикрыть сарказмом страх.

– С рождения, – отвечает он. – Открывай уже. Я мокну.

Смотрю на дверь. Потом – на своё отражение в стекле ближайшего шкафа: бледное лицо, расширенные зрачки, мокрые от пота волосы. Взгляд встревоженный, но не сломленный.

– Генри, – говорю тихо. – Ты говорил Нику приехать ко мне?

– Нет, – отвечает он. Слышу, как на фоне шумит мотор его машины. – Если хочешь, поговорю с ним сам. Я уже близко к твоему дому.

Делаю вдох. И второй. Замок щёлкает громче обычного. Цепочка звякает, когда снимаю её.

Дверь тяжёлая, но руки сами тянут её на себя.

Ник стоит на пороге, высокий, чуть заслоняющий собой свет фонаря. Капли дождя падают за его спиной.

Глаза – светлые, очень светлые, почти ледяные на этом фоне. Он скользит по моему лицу взглядом, задерживается на дрожащих руках, потом на телефоне.

– Ты, похоже, не рада меня видеть, – констатирует он, чуть наклоняя голову набок.

Смотрю на его куртку ещё раз. На шлем. На волосы. На абсолютно сухие ботинки.

– Ты… приехал на мотоцикле? – спрашиваю, будто между делом.

– Ага, – отзывается он, даже не задумавшись. – Как всегда.

Наклоняет голову к улице, где в темноте действительно виднеется силуэт байка у тротуара. Фара выключена, но контуры узнаваемы. Только вот от того места до дома – несколько шагов. Этого достаточно, чтобы намокнуть хотя бы немного.

Внутри поднимается холодная волна подозрения, смешанная с бессилием. Усталость за эти два месяца словно сгустилась и превратилась в бетонный блок, который тянет вниз.

Ник приподнимает бровь.

– Будешь стоять и изучать мою куртку до вечера или впустишь?

– Ты странно сухой, – говорю прямо, – для человека, который приехал в дождь.

Он опускает взгляд на свою куртку, как будто сам впервые это замечает. Чуть криво усмехается.

– Может, я ехал в дождевике? – бросает в ответ.

Молчу.

Он чуть сужает глаза, изучая меня внимательнее. Взгляд цепляет тень от штор, стопку книг, валяющийся на полу плед. Потом возвращается к телефону в моей руке.

– С кем болтаем? – интересуется парень, качнув подбородком.

– С Генри, – отвечаю я. Сознательно – достаточно громко, чтобы тот слышал и его, и меня. – Он едет сюда. Я попросила забрать меня. Не хочу оставаться в доме одна.

Ник на долю секунды замирает. Лицо меняется так быстро, что почти не успеваю поймать: раздражение, что-то вроде усталой жалости, вспышка короткого гнева – не на меня. Уголки губ дергаются, но он держит себя в руках.

– Удобный момент, чтобы сообщить, – говорит он наконец. – Я как раз за этим приехал.

– В смысле? – Я хмурюсь.

Он почесывает шею, отводя взгляд, как будто ему физически неприятно озвучивать следующую фразу:

– Генри сказал, что ты не выходишь из дома, что ты… ну… – Взгляд скользит по моему лицу, плечам. – Не очень.

– Прекрасная формулировка, – бурчу я.

– Я обеими руками за честность, – фыркает Ник. – Но… – Он поднимает взгляд. – Прежде чем отвезти тебя к нему, мне нужно показать тебе одно место.

Сердце делает странный рывок.

– Одно место? – повторяю. – Утро. Дождь. Мой психолог сейчас бы восхитился сюжетностью.

Он слегка усмехается.

– Можешь назвать это терапией. Бесплатной, кстати. – И добавляет, уже серьёзнее: – Я не шучу, Лили. Ты за эти два месяца превратилась в тень. Если у тебя под ногами не будет ничего, кроме этого дома, ты так и останешься здесь – внутри себя. Есть место, куда я езжу, когда мир хочет меня добить. Думаю, тебе оно тоже пригодится.

Из телефона доносится голос Генри, чуть приглушённый ухудшившейся связью:

– Лили, я слышал. Решать тебе. Если поедешь с Ником – пусть он потом привезёт тебя ко мне. Я буду ждать. Если не хочешь – я скоро буду у дома и заберу тебя.

Смотрю то на телефон, то на Ника. Две опоры, такие разные.

Какая-то трезвая часть меня тихо, настойчиво говорит оставаться здесь одной – больше нельзя. Но другая предостерегает: ехать с Ником в неизвестность – с человеком, который ведёт себя странно и загадочно, – абсолютно безумно.

А самая честная часть шепчет: мне почти всё равно, куда. Лишь бы не оставаться наедине с этими стенами, запахом её духов и пустым креслом.

– Поеду, – говорю наконец, чувствуя, как во рту пересохло. И добавляю, глядя Нику прямо в глаза: – Но сначала…

Прижимаю телефон ближе к губам.

– Генри, ты слышал. Ник говорит, что отвезёт меня к тебе, но по дороге мы заедем в одно место. Просто… чтобы ты знал. На всякий случай.

Ник коротко хмыкает, но не перебивает.

– Я слышал, Лили, – отвечает Генри. – И… дай-ка мне Ника.

Протягиваю телефон. Ник, подняв бровь, всё-таки берёт его. Прикладывает к уху.

– Да, – бросает коротко.

Пауза. Слушает. Лицо не меняется, только челюсть чуть напрягается, морщинка прорезается между бровей.

– Понял. Привезу целой. Насколько это возможно в её состоянии.

Слышу, как Генри тихо выдыхает.

– Со мной ей ничего не грозит, – добавляет Ник уже заметно жёстче. – Я не дебил.

Сбрасывает звонок и отдаёт мне телефон.

– Мне нравится, как вы с Генри обсуждаете мою жизнь без меня, – ворчу я, машинально проверяя, не прервалась ли связь. Всё в порядке.

– Тебе сейчас не нравится вообще всё, – парирует он. – Собирайся. Теплее оденься. На байке в одной кофте ты через десять минут проклянёшь все свои романтические представления о свободе.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, как вдруг ловлю себя на мысли: а ведь у меня нет никаких романтических представлений о свободе. Свобода – это просто слово, пока ты не сидишь два месяца в доме, как в аквариуме.

Разворачиваюсь и иду в свою комнату. Шаги по коридору звучат иначе – более уверенно, но внутри всё равно дрожь. Открываю шкаф, достаю теплый свитер, джинсы поплотнее, шерстяные носки. Куртка бабушки висит рядом – тёмно-синяя, с оторвавшейся пуговицей. Пальцы на секунду задерживаются на рукаве. Вдыхаю запах – чуть выветрившийся, но ещё узнаваемый. Потом отбрасываю её обратно. Надеваю свою – чёрную, с капюшоном.

Возвращаюсь к двери. Ник стоит там же, опершись плечом о косяк, шлем в руках. Взгляд скользит по мне сверху вниз, быстро, без лишних комментариев.

– Нормально, – констатирует он наконец. – Шарф есть?

– Нет.

Он морщится, снимает с шеи тонкий чёрный бафф и протягивает мне.