Вижу тебя, Лили

Глава 8

Прошло два месяца.

Иногда кажется – прошёл год. Иногда – будто ничего не изменилось, только день слегка сместился, и бабушка вот-вот выйдет из кухни и скажет: «Ты опять не позавтракала, Лили?»

Но дом молчит.

Настолько громко, что иногда слышно, как шевелятся мои ресницы. Тишина живёт здесь, как новый постоялец – не злой, просто тяжёлый, плотный. Он садится рядом со мной за стол, ложится на диван, идёт за мной по коридору.

Я не включаю музыку. Не смотрю фильмы.

Книги… книги стали пугающе пустыми. Беру одну в руки – и отпускаю. Перелистываю страницы – словно читаю через стекло. Они пахнут ею – сандалом, жасмином и чем-то тёплым, уютным, что всегда витало в доме, когда она была рядом.

На подоконнике лежит сложенный плед, тот самый, которым она всегда накрывала мне ноги, когда я мерзла. Не прикасаюсь к нему. И к её чашке на тумбочке тоже. Она всё ещё стоит там – с еле заметным следом от кофе на дне.

Абсурдно… но если убрать бабушкину чашку, я будто подтвержу, что она не вернётся.

На кухне всё замерло.

Её очки на полке, раскрытая тетрадь со списком покупок – аккуратный почерк, пометка на субботу: «купить мёд у миссис Эванс».

Я иногда говорю в пустоту:

– Бабушка, я сварю кофе?

И в ту же секунду воздух в груди сжимается, как будто кто-то изнутри поставил стоп.

Софи звонила каждый день. Иногда по пять раз. Сначала я просто смотрела на экран и ждала, пока вызов завершится сам. Потом отключила звук, чтобы не дёргаться.

Она присылала голосовые – тревожные, растерянные:

«Лили, пожалуйста, дай знак…»

«Я просто хочу знать, что ты жива…»

На третьей неделе я ответила ей одним сообщением:

«Бабушки больше нет. Мне… правда сложно. Не могу говорить. Прости».

После этого она перестала писать. Только ставила сердечки под моими фотографиями в соцсетях. Фото дождя на стекле. Книга на коленях – старая, пахнущая пылью. Туман за окном.

Люди думают – эстетика.

Но это не эстетика. Это попытка доказать себе, что мир ещё существует.

Генри пытался помочь. Приезжал дважды – я не открыла. Не потому, что не хотела. Просто не могла подняться с дивана, где лежала часами, глядя в одну точку.

Кейси оставляла у порога пакеты с едой и записки: «Если не хочешь есть – хотя бы поставь в холодильник». Я ставила. Иногда. Чтобы она не переживала.

Ник…

Ник не появлялся.

И я была этому рада. Или пыталась быть. Он слишком отчётливо связан с тем днём – запахи больницы, мотоцикл, лилии на похоронах.

Его тень – часть той картины, на которую я пока не готова смотреть.

Я избегала даже мыслей о нём.

Иногда ночами набирала горячую ванну – и просто ложилась в воду. Чтобы почувствовать хоть что-то. Чтобы тело вспомнило, что оно живое. Чтобы остановить бесконечный внутренний шум.

Перестала открывать окна. Свежий воздух казался чужим. Как будто, если впустить его, то остатки её запаха – сандал, жасмин, ваниль – исчезнут.

Казалось, что нужно охранять дом. Чтобы память не выветрилась.

Мне звонили из клиники – мягкие, заботливые голоса:

«Мы можем предложить консультацию по утрате… ваша страховка покрывает…»

Я говорила: «Спасибо» – и больше ничего.

Письмо от семейного врача я не открыла. Электронные напоминания просто удаляла. Как будто отказ от помощи – способ удержать горе при себе.

Ведь как только начнёшь говорить – придётся признать. А я ещё не готова.

День и ночь стали одинаковыми. Просыпаюсь и не понимаю, два часа прошло или пять. Если плачу – чаще всего ещё с закрытыми глазами. Если не плачу – просто лежу, пока не начинает болеть спина.

Однажды я вышла в сад. Жасминовый куст – любимый бабушкин – стоял голый, без цвета. Я вцепилась в его ветку, как в спасательный круг… и поняла, что плачу – тихо, надсадно, так, что содрала кожу на ладонях об кору.

Магазин закрыт.

Сначала – просто потому, что я не смогла встать и выйти. Потом – потому что сердце заходилось таким острым, паническим страхом, будто там меня ждёт то, от чего невозможно выжить.

Генри сказал:

– Не волнуйся. Я улажу всё с арендой, документами, налогами.

Я лишь кивнула.

Он говорил, что может прислать Кейси или друга, чтобы магазин не стоял пустым. Я отвечала «нет». Потому что магазин без бабушки – это не магазин. Это рана, по которой приходится ходить босиком.

Я не знаю, на какой стадии горя я застряла.

Отрицание ушло.

Гнева почти не было – только тихая злость на себя, на мир, на чёртову случайность.

Переговоров – нет.

Принятие – слишком далеко, как другой берег, покрытый туманом.

Наверное, я на середине. Там, где человек не живёт и не умирает. Просто существует. Как тень, которая помнит, что когда-то умела смеяться.

И самое страшное – мысль: «А если я так и останусь здесь навсегда?»

Утро

Сижу на кухне и через силу ем овсянку. Остывшую, без сахара, без всего. Просто чтобы желудок не сжался в тугой узел. Через окно льётся мягкий свет. Листья на деревьях у дороги начинают желтеть. Уже конец лета. Почти сентябрь. Люди разъезжаются. Кейси тоже уезжает в кампус. Ник… Не знаю. Все уходят в свою новую жизнь. А я… я остаюсь.

Я не поступила. Не отправила документы. Не подала FAFSA

[1]

[Заявка на получение федеральной финансовой помощи для студентов. Используется, чтобы узнать, есть ли у студента право на грант или стипендию, а также на заем для обучения в колледже. – Прим. ред.]

вовремя. Я не хотела уезжать от бабушки. Я выбрала остаться. А теперь… теперь даже выбора нет. Только ожидание. Год. Целый год до следующего шанса. И всё, что я чувствую – это пустота. И злость. И тошнота.

Телефон звонит так резко, что я едва не роняю кружку.

Звук разрезает вязкую тишину гостиной, где горит только торшер у дивана. За окном мелко моросит дождь, по стеклу медленно ползут капли.

Звонок не стихает. Психолог, доставка, спам – кто угодно. По идее, я должна просто сбросить. Но сейчас почему-то звук режет нерв. Будто кто-то стоит рядом и тычет пальцем в плечо, снова и снова.

На дисплее – неизвестный номер. Ни имени, ни города. Сердце делает короткий неровный удар. Пальцы вдруг становятся холодными и влажными.

Может, кто-то из больницы… Через два месяца? Серьёзно? Глупость. Но мысли всё равно скачут. Звонок уже вот-вот должен уйти на голосовую почту, когда палец сам нажимает «ответить».

– Алло, – голос звучит хрипло, словно чужой. – Кто это?

Тишина.