Вижу тебя, Лили

Мне кажется, что проснулась – но тело подсказывает другое. Не сон, не явь – что-то посредине, в том страшном промежутке, куда падаешь без спроса.

Сначала приходит ощущение чуждости собственного тела: руки тяжёлые, будто залитые свинцом; ноги будто не мои; грудь – словно придавило плитой.

Попытка вдохнуть – и дыхание ломается, как стекло. Воздуха мало, и он скользит внутрь через узкую, болезненную щель.

Сердце бьётся у самого горла – быстро, сбивчиво, будто пытается выскочить наружу.

Паралич сна.

Осознаю это – и всё равно страх поднимается, как ледяная вода. Внутри гул, как будто лежу под огромным мостом, а над головой грохочет транспорт.

Тело не реагирует.

И именно в такой неподвижности – в этой беззащитности – тишина начинает меняться. Как будто в комнате, за границей моего зрения, кто-то стоит.

Присутствие. Чужое.

И туман внутри этого паралича тут же превращается во мрак.

Собираю всю волю, пытаюсь шевельнуть хоть кончиком пальца. Ещё. Ещё!

Боль. И – рывок, как будто меня отпустили.

Вскакиваю слишком резко, будто от удара током. Одеяло сбивается, как сброшенная кожа. Волосы липнут к вискам, футболка мокрая от пота. Дыхание рваное, неровное, в груди хлюпает паника.

В комнате темно, только из коридора под дверью видна узкая полоска света. Она дрожит – то ли от моей тряски, то ли так кажется.

Пальцы дрожат так сильно, будто в них спрятали маленькие моторы. Сердце больно колотится, отдавая в уши.

Мне хочется закричать – не от боли. От ужаса, от осознания, что я одна, совсем одна, и бабушки нет, и тень у окна была, и звонки… и всё это накладывается одно на другое, как чёрные прозрачные слои.

В этот момент дверь распахивается.

– Лил? – голос хриплый, сонный, но неожиданно живой.

Силуэт в дверном проёме – высокий, широкоплечий, взъерошенные тёмные волосы падают ему на лоб. Он босой, в мягких трикотажных брюках, обнажённый торс, на коже отблески от коридорного света. Ник выглядит как человек, которого вырвали из глубокого сна.

Парень резко останавливается, будто ударяется о стену воздуха. Смотрит. Долго, сосредоточенно. Будто оценивает опасность.

Мой дрожащий силуэт отражается в его глазах – и он будто сжимает челюсть сильнее, как если бы что-то разозлило его, но злость направлена не на меня. Он подходит медленно, осторожно, словно к раненому зверю, который может сорваться.

Опускается на корточки рядом с кроватью, так близко, что я чувствую тепло от его кожи, но достаточно далеко, чтобы не коснуться.

– Слушай, – голос низкий, мягкий, утробный. Тише, чем обычно. – Всё нормально. Ты здесь. Дыши.

Пытаюсь вдохнуть, но горло перехватывает. Пальцы сами тянутся к шее, как будто её всё ещё что-то сжимает.

Ник медленно делает глубокий вдох – так демонстративно, так нарочито громко, что я волей-неволей начинаю следовать его ритму.

– Вдох… медленно. Ещё. Выдох. Хорошо. Ещё.

Секунда. Две. Три.

Моя грудь постепенно наполняется воздухом, уже не так рвано.

– Почему ты… пришёл? – выдыхаю шёпотом. Голос дрожит и ломается.

Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё больше.

– Моя спальня – через коридор. – Он поднимает глаза, задерживает на мне взгляд. – Ты плакала. Я подумал… – он замолкает, отводя взгляд, – что это не просто сон.

Меня бросает в дрожь. Стыдно. Тревожно.

И эта странная смесь эмоций сливается в одно ощущение – я не хочу, чтобы он видел меня слабой. Он – последний человек в мире, перед кем я хочу плакать.

– Спасибо… – говорю тихо, почти не слышно.

Ник поднимается, разворачивается и закрывает за собой дверь – но вдруг снова открывает. Возвращается. Уже в футболке, худи, на ногах – мягкие носки. Волосы приглажены рукой.

– Подвинься, – спокойно говорит он.

– Нет, – резко отвечаю я. – Я в порядке.

Он опирается о косяк, скрестив руки. Свет из коридора падает на его скулы, делая лицо резче.

– Тебя снова накроет, как только я уйду.

Губы сами поджимаются в тонкую линию.

Парень проходит ближе, но всё ещё держит расстояние – почти уважительно, что странно для него.

– Я просто посижу рядом. Пока ты не уснёшь.

– Зачем? – спрашиваю тихо, как будто сама боюсь ответа.

Он хмыкает, смотрит в сторону, на стену.

– Не люблю, когда людей накрывает так. – Он медленно сжимает и разжимает пальцы, будто вспоминает что-то своё. – И… – он запинается, – и ты кричала. Я подумал… чёрт. Да какая разница, почему. Просто я здесь.

Замираю.

Ник садится на край кровати – на расстоянии вытянутой руки. Не ближе. Дышит тихо, размеренно. Иногда двигает плечами, будто что-то внутри него само по себе сжимается.

Его присутствие сначала давит, потом – становится якорем. Я сама не понимаю как. В тишине, в полумраке, среди теней – его дыхание оказывается самым настоящим звуком.

– Я… – начинаю, сама не зная, зачем. – Раньше думала, что… что бабушка будет всегда. Что мы будем пить чай каждый вечер. Что магазин будет жить. Что я не останусь одна. Никогда.

Голос дрожит. Пальцы стискивают край одеяла.

– А теперь… – сглатываю, в горле пересохло. – Теперь мир слишком большой. И я в нём одна.

Он смотрит вниз, на свои руки, будто не знает, куда деть взгляд.

– Ты сильнее, чем тебе кажется, – тихо говорит он. – Просто пока не знаешь, насколько.

Разворачиваюсь к стене, потому что чувствую: если он посмотрит ещё – я заплачу.

Он остаётся. Молчит. Сидит ровно, как тень, но тёплая – не пугающая.

И под его размеренное дыхание – наконец – начинается сон. Первый сон без кошмара. И перед тем, как провалиться полностью, успеваю подумать: «Кто-то преследует меня. Он опасен. И я обязана понять, кто был в серой машине прежде, чем тот человек вернётся».

Утро

Утро начинается так медленно, словно сам мир осторожно перебирает шаги, чтобы не разбудить меня слишком резко. Словно знает – этот день не должен наступать громко.

Просыпаюсь в доме Генри – и первые секунды не понимаю, где нахожусь. Потолок высокий, белый, что-то мягко тянется за окном – туман, плотный, как молочная вуаль. Серый свет касается подоконника робко, будто сам стесняется вторгаться внутрь.

Сажусь. Движение даётся тяжело, голову тянет вниз, будто внутри мокрый песок. Сердце бьётся ровно, но каждый удар отдаётся глухим эхом.

Я не плачу – слёзы словно закончились. Есть только усталость. Глубокая, как колодец.