Вижу тебя, Лили

Глава 7

Сознание возвращается не рывком – волной. Тягучей и тяжёлой, как будто меня выталкивает из глубины. Сначала – запах. Резкий, стерильный, обжигающий ноздри. Хлорка, спирт, что-то кислое, больничное. Непрошибаемое.

Глаза распахиваются сами. Свет больничных ламп бьёт в зрачки, словно лезвие. На мгновение перед глазами всё расплывается, двоится. Мир кажется не настоящим – слишком белым, слишком ровным.

Голоса где-то рядом звучат приглушённо, будто за стеклом. Щелчки приборов, шаги, тихие команды.

Медсестра склоняется надо мной, её лицо спокойно, но в глазах – усталое сочувствие.

– Тише, милая. Вы в безопасности. Всё хорошо… – Голос мягкий, но дрожит, будто она знает, что говорит неправду.

Хочу вдохнуть – и воздух обрывается изнутри. Тошнота поднимается резко, больно. Меня наклоняют, подставляя пластиковый лоток. Тело изгибается само. Слёзы текут по щекам – от бессилия, от стыда, от того, что всё в мире стало невозможным.

Когда судорога проходит, я падаю обратно на подушку. Голова гудит. Кажется, что тело – чужое. Слышу, как медсестра шепчет что-то коллеге и закрывает за мной ширму.

В дверях появляется мужчина в строгом костюме, тщательно выглаженном, будто только что с заседания. Он садится на корточки рядом, голос ровный, профессионально сочувственный:

– Лилиан, я доктор Марш, клинический психолог. Я здесь помочь вам пережить…

– Помочь? – голос Ника режет воздух резко, без предупреждения. – Ей нужно прийти в себя, а не разговаривать по методичке. Выйдите.

Доктор Марш моргает, но уходит без возражений.

И тут в проёме появляется Генри.

Он выглядит так, будто постарел за одну ночь. Костюм помят, галстук сбит на сторону, глаза красные – словно он всё это время не моргал. Но стоит он прямо, плечи расправлены. Держится.

Он произносит моё имя тихо:

– Лилиан.

Поднимаю взгляд – и мир словно отзывается пустотой. Лицо Генри – будто из камня, но сквозь эту неподвижность просвечивает боль.

– Ты поедешь со мной, – говорит он. – С этого дня ты будешь под моим присмотром.

– Я… не могу, – выдыхаю, и голос срывается почти на шёпот.

– Можешь, – спокойно отвечает он. – Я обещал твоей бабушке, что позабочусь о тебе. И я своё слово держу.

От его слов внутри что-то хрупкое надламывается, но слёз нет. Пустота слишком тяжёлая.

Сажусь, пытаюсь встать – и тут же проваливаюсь обратно, как будто тело заполнено песком. Пот скатывается по вискам, по коже пробегает дрожь.

– Лилиан. – Генри делает шаг. – Тебе надо немного полежать…

– Нет… мне надо домой… – Голос странно глухой, будто не мой.

Снова пытаюсь подняться. Мир плывёт. Пол под ногами мягкий, как резина.

– Чёрт, – тихо бросает Ник.

Он оказывается рядом так быстро, что я даже не успеваю понять, откуда он появился. Его руки подхватывают меня – уверенно, без резких движений. Обвисаю у него на руках, едва удерживая голову.

– Ты на машине? – бросает он Генри. – Тогда веди. Я понесу её.

Я не сопротивляюсь. Нет сил. Нет мыслей.

Только гул.

Мы идём по коридору – мимо палат, мимо медсестёр, мимо людей, которые живут своими жизнями. Прячу лицо на его груди, пытаясь не чувствовать, не видеть, не слышать. Куртка пахнет кожей, дорогим шампунем и пылью дороги. Ощущение странно безопасное. И пугающее.

На подземной парковке прохладно. Генри открывает дверь чёрного седана. Ник осторожно усаживает меня на заднее сиденье, пристёгивает ремень. Один рывок – щёлк. Его пальцы едва касаются моей груди, ключицы, но этого достаточно, чтобы я вздрогнула.

– Держись, – тихо говорит он, так тихо, будто это не слова, а выдох. И закрывает дверь.

Генри садится за руль, заводит двигатель. Машина начинает катиться вперёд.

И через секунду – низкий, ровный рёв мотоцикла.

Резко поднимаю голову.

У въезда в паркинг, на полосе разметки, стоит байк. Чёрный, матовый, с рисунком, напоминающим змеиные чешуйки. Ник надевает шлем быстрым уверенным движением, закидывает ногу через сиденье – и в следующее мгновение уже вырывается вперёд, как порыв ветра.

Машина едет за ним, но он не отрывается далеко. Наоборот – будто следит, контролирует дистанцию. Иногда он исчезает из поля зрения, а через несколько секунд снова оказывается рядом – как тёмная тень, скользящая вдоль машины.

Ветер поднимает его волосы, когда он на мгновение приподнимает забрало. Его светлые глаза на долю секунды ловят мой взгляд через стекло.

И мне становится странно не по себе. Будто он проверяет – дышу ли я. Будто ищет что-то в моём лице.

Отворачиваюсь к окну. Огни улиц тянутся размытыми линиями. Всё вокруг двоится – от слёз, от усталости, от боли.

Но звук мотора не исчезает. Он держится рядом. Иногда обгоняет машину, иногда идёт чуть позади, будто сопровождает.

И в какой-то момент я понимаю: даже сейчас, даже так, он не уехал.

Мы выезжаем на улицу с домами, где деревья выстроены в ровную линию. Впереди – высокий белый дом, аккуратный, строгий, почти безукоризненный.

Генри нажимает на пульт, и ворота открываются. Машина плавно въезжает во двор.

А мотоцикл сворачивает следом. Ник глушит двигатель первым.

Тишина падает резко, как будто воздух схлопнулся.

Ник снимает шлем, встряхивает волосы – и смотрит на меня. Не доброжелательно. Просто так, будто оценивает.

Потом открывает заднюю дверь машины. Его рука – холодная, но уверенная – касается моего локтя.

– Пойдём, – говорит он тихо.

Я слишком устала, чтобы спорить. Держусь за его плечо, позволяя поднять меня.

В доме пахнет деревом, кофе, старой бумагой и чем-то, что я не успеваю распознать. Голова гудит. Движения вокруг – как будто под водой.

Какая-то девушка бежит из кухни, но я ничего не слышу. Только шаги Ника. И странное чувство, что он всё это время держал меня в поле зрения – как бы далеко ни ехал.

– Ник? Что… – женский голос в холле прерывается, и я поворачиваю голову.

Девушка в кардигане, с мягкими рыжими волосами. Тёплые глаза. Тревога на лице.

Кейси?

Она подбегает ближе.

– Что случилось? Кто она?

Генри тихо отвечает:

– Лилиан. Внучка Элеонор.

И добавляет уже еле слышно:

– Элеонор умерла сегодня.

Кейси чуть открывает рот, но ничего не говорит. Она кивает и проходит в сторону, давая нам дорогу.

Ночь