Вижу тебя, Лили

Он смотрит на меня, на секунду кажется, что его губы дрогнули. Потом он мягко обнимает меня за плечи.

– Лилиан. Пройдёмте, пожалуйста. У нас есть отдельная переговорная. Мы… мы всё обсудим там.

– Она жива?! Скажите! Пожалуйста! – Я едва держусь на ногах.

Доктор Сандерс не отвечает прямо. Он только смотрит в глаза, чуть кивает и повторяет:

– Пойдёмте.

К нам подходит женщина в сиреневом скрабе. Её зовут Кэрол – успеваю разглядеть имя на бейджике. Она машет мне рукой, приглашая идти за ней.

Следую за ней, чувствуя, как ноги не слушаются. Ник всё ещё рядом. Его шаги ровные, тяжёлые. Внутри у меня – сплошной гул, как будто сердце барабанит внутри грудной клетки. Всё остальное – как в тумане.

Когда мы входим в переговорную, в воздухе стоит тревожная, почти гнетущая тишина. Свет мягкий, приглушённый, но в этой стерильной комнате с белыми стенами, круглым столом, кожаными стульями и кувшином воды в углу даже уют кажется фальшивым.

Генри уже здесь. Он сидит, опустив голову, пальцы сцеплены в замок, ладони побелели от напряжения. Его плечи дрожат, хоть он и пытается держать спину прямо. Когда мы заходим, он медленно встаёт, пожимает Нику руку, – крепко, молча, с кратким кивком – а мне просто кивает. Его взгляд ищет что-то в моих глазах: ответ, подтверждение, что это не страшный сон, что я тоже чувствую, как всё рушится.

Опускаюсь на стул, словно кто-то выключил гравитацию и тело перестало быть моим. Ник стоит рядом, не торопясь садиться. Его руки сжаты в кулаки, взгляд – острый, сосредоточенный, как будто он не хочет, но обязан быть здесь.

Дверь открывается, и в комнату входит доктор Сандерс. Он всё тот же – собранный, уставший, в белом халате. Его лицо серьёзное, но не безучастное. Он садится напротив нас, кладёт на стол папку, раскрывает её так бережно, будто боится, что внутри – не бумаги, а наша жизнь, разрезанная по швам.

– Я знаю, как вам тяжело, – говорит он ровным, но тёплым голосом. – Элеонор поступила в реанимацию с острым приступом респираторной недостаточности. После перенесённого инфаркта и недавней операции её организм оказался крайне ослаблен. Мы действовали быстро: подключили аппараты ИВЛ, дали препараты для поддержания давления, сделали всё, что могли…

Он делает паузу, и моё сердце сжимается. Я перестаю дышать, боюсь услышать то, что уже понимаю.

– Несмотря на все усилия, её сердце остановилось. Она скончалась во сне. Мирно. Без боли. Время смерти – 14:42.

Голова тяжелеет так резко, будто в неё вставили бетонный блок. Не боль – пустота. Звон в ушах растёт, и слова… просто исчезают. Они есть, я их слышу – но словно через стекло, через несколько слоёв льда.

Сижу неподвижно. Пальцы автоматически сжимаются в кулаки, но я почти не чувствую кожу, не чувствую ногтей, не чувствую ничего.

Генри опускает глаза. Медленно. Осторожно. Как будто боится причинить мне лишнюю боль одним движением.

– Лили… – тихо говорит он.

Киваю. Не понимаю зачем. Просто кивок. Механический.

Мир не рушится – он затихает. Как будто звук выключили. Бледнеет, будто кто-то взял и убрал все цвета.

Я коротко выдыхаю. Сглатываю – челюсть судорожно дёргается. Горло сжимается не от слёз – от какой-то тягучей, чудовищной пустоты, которую даже не назовёшь болью.

Стул падает не от того, что я резко встаю, – я просто отодвигаю его ногой, и у него не хватает сил стоять. Он грохочет, а я – нет.

Я не кричу. Не плачу. Не хватаюсь за голову театральным жестом. Просто смотрю в одну точку.

Бабушки нет.

Эти слова проходят насквозь, как холодный ветер, и оставляют после себя боль.

Ник стоит рядом. Он не двигается. Лицо застыло, челюсть сведена до боли. Плечи подняты – защитная реакция, привычная. Он будто сам не понимает, что должен делать.

Потом – одно резкое, неровное движение. Он оказывается рядом быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Его рука ложится мне на плечо – твёрдо, чуть грубовато. Он не обнимает сразу. Он просто удерживает.

– Лилиан, – говорит он низким, хрипловатым голосом. Без пафоса. Без попытки «успокоить». Словно просто называет моё имя, чтобы я не исчезла вместе с этой тишиной внутри.

Я вдыхаю – едва слышно. Грудь подаётся вперёд – будто пытается вспомнить, как дышать.

– Дыши, – говорит он коротко, тихо, почти с раздражением. Так говорят люди, которые боятся сильнее, чем показывают.

Делаю вдох. Точный, глухой. Воздух будто царапает изнутри.

Он подходит ближе. Его ладонь ложится на мою лопатку – неловко, как будто он никогда этого раньше не делал. Не гладит. Не сжимает. Просто держит.

И эта простая опора – единственное, что сейчас не кажется чужим.

Мир всё ещё размытый, глухой, похожий на пустой коридор без дверей. Слова Генри повторяются в голове, но бессмысленно, как буквы на стенде в аэропорту, когда ты слишком устал, чтобы их читать.

Бабушки. Нет.

Я не падаю. Не кричу. Даже слёзы не приходят.

Только одна мысль: «Я теперь одна. Совсем».

Ник чуть наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. Его брови сведены, глаза – острые, светлые, но в них что-то едва уловимое… какое-то сдержанное, чужое, но настоящее участие.

– Я здесь, – произносит он. Коротко. Жёстко. Как обещание, от которого он сам не в восторге.

Мой взгляд дрожит, а небо наклоняется слишком быстро.

Темнота поднимается без предупреждения – как вода, в которую шагнул не глядя.

Последнее, что ощущаю, – его рука, крепко удерживающая меня за плечо. Чтобы не упала.