Вижу тебя, Лили

Опирается плечом о стойку, смотрит чуть в сторону, не прямо на меня. Нет ни улыбки, ни привычного сарказма. Просто спокойствие. Странное, плотное, как бетон.

– У тебя всё под контролем, Холлоуэй, – добавляет он. – Никто тебя отсюда не утащит.

И непонятно, то ли он успокаивает этой фразой, то ли предупреждает.

К вечеру магазин выглядит так, будто над ним поработала бригада профессиональных мерчандайзеров. Полки в идеальном порядке, витрина сверкает, коробки разобраны и аккуратно сложены у стены.

Спину ломит, пальцы гудят, но внутри есть странное ощущение выполненной работы – того самого, что обычно возникало, когда мы с бабушкой закрывали магазин после рождественской ярмарки.

Ник ставит последнюю книгу на верхнюю полку, спрыгивает со стремянки. Движения чёткие, отточенные, без лишних слов.

– На сегодня всё, – говорю я, проверяя последнюю позицию в журнале. – Спасибо за помощь.

Он хмыкает:

– Всегда рад потратить день в компании вещей, которые терпеть не могу.

Но в этом хриплом голосе меньше яда, чем утром. Или это я просто привыкла его слышать.

– Ты мог отказаться, – напоминаю ему. – Никто не заставлял.

– Неправда, – отвечает он спокойно, поднимая рюкзак. – Есть люди, от чьих просьб отказаться сложно.

Легко накидывает рюкзак на плечо. Достаёт из него чёрную куртку, надевает, будто облачаясь в плотный панцирь. Следом – шлем. Матовый, с нечётким рисунком, похожим на чешую.

Подходим к двери почти одновременно. Воздух на улице стал прохладнее, свет фонарей ещё бледный, не до конца проснувшийся.

Поворачиваюсь к замку, ключ туго проворачивается, защёлка встаёт на место с глухим щелчком. В этот момент Ник чуть наклоняется ближе:

– Далеко тебе? – спрашивает он небрежно. – Могу подбросить.

Слова звучат так лениво, будто ему и самому всё равно – повезёт он кого-то или поедет один. Но внутри всё сжимается.

Мгновенно представляется: мотоцикл, ночь, неизвестный мужчина, его руки на руле, чужое дыхание где-то рядом. И ещё одно – если узнает адрес, будет знать, где живу. Где бабушка. Где дом. Где всё.

– Не нужно, – слова вырываются слишком быстро. Слишком резко. Приходится сгладить: – Встречаюсь с подругой.

Приподнимает бровь.

– Поздновато для встреч.

– У неё вечерняя смена в кафе. – Слова складываются сами, ложь растёт, как снежный ком. – Мы… договорились пересечься после закрытия. Это буквально в двух кварталах отсюда.

Делаю жест куда-то в сторону главной улицы – так, чтобы не совпадало с настоящим направлением домой.

Несколько секунд он просто изучает моё лицо. Взгляд цепкий, внимательный, как будто считывает микродвижения. Зрачки чуть расширены, подбородок сдвинут вперёд, губы расслаблены – ни улыбки, ни злости.

Плечи сами собой напрягаются, лопатки сводит, будто в любую секунду придётся бежать.

Наконец он чуть дёргает уголком губ:

– Как скажешь, Холлоуэй. Твои пешие маршруты – твоя ответственность.

Пожимает плечами, разворачивается.

У обочины – байк. Чёрный, тяжёлый, будто вырезанный из тени. Металл матовый, на баке – тёмный рисунок, различимый только при свете фонаря.

Ник подходит к мотоциклу так, словно делает это сто лет: движением, доведённым до автоматизма. Скидывает рюкзак в кофр, надевает шлем. Подбородок исчезает за чёрным пластиком, лицо растворяется в отражении фонаря.

Рёв мотора вспарывает тишину слишком резко. Плечи дёргаются от неожиданности, хотя я и ожидала услышать этот звук. Вибрация катится по асфальту, отзывается в коленях.

Он даже не оглядывается. Просто разворачивает байк, газует и срывается с места, оставляя после себя полоску света от фары и запах бензина, который цепляется к воздуху.

Улица снова становится тихой. Слишком тихой.

Фонари горят неравномерно – какие-то ярко, какие-то еле тлеют. Между ними – провалы тьмы.

Ключи в ладони звенят, каждый звук отзывается в ребрах. Шаг получается слишком быстрым для обычной прогулки, но слишком медленным для того ужаса, который поднимается в груди. Приходится выровнять дыхание – иначе паника накроет меня прямо здесь, на тротуаре.

Тротуар пуст. Но каждый раз, когда мимо проезжает машина, сердце подпрыгивает – фары выхватывают из темноты куски домов, кусты, садовые заборы. В каждом из них чудится фигура.

Ускоряю шаг. Пятки гулко бьют по плитке, дыхание становится громче, чем хотелось бы. Воздуха не хватает, хотя ночь прохладная.

Кажется, что кто-то идёт следом. Оборачиваюсь – улица пуста. Только мусорный бак у обочины и чужие окна, зашторенные, тёмные.

Но ощущение – будто в спину упирается взгляд. Чужой, настойчивый. Такой же, как у витрины. Такой же, как тишина в трубке, где слышно только тяжёлое дыхание.

Шаг почти переходит в бег. Сумка бьётся о бедро, ключи в ладони впиваются в кожу. Лёгкие жжёт, ноги подкашиваются, но останавливаться нельзя.

Поворот. Ещё один. Дом показывается только когда кажется, что сердце уже выскочит из груди. Крыльцо – как спасательный круг. Ступени преодолеваются рывком.

Пальцы трясутся так, что ключ долго не попадает в скважину. Металл скребёт по замку, звук режет слух. Наконец щелчок. Дверь приоткрывается, впуская внутрь.

Захлопнуть. Провернуть ключ до упора. Задвинуть цепочку. Только после этого можно позволить себе первый настоящий вдох. Глубокий, болезненный.

Упираюсь лбом в холодное дерево двери. Закрываю глаза, и память тут же подбрасывает обрывки дня: силуэт у витрины, тяжёлый выдох в трубке, зелёные глаза Ника, байк, растворяющийся в темноте.

И ещё одна мысль, тихая, липкая.

Если это совпадения – их слишком много для одного дня.