Вижу тебя, Лили

– Я здесь не по своему желанию, – равнодушно отвечает Ник. – По просьбе. Разница большая.

Разрезаю скотч на следующей коробке. Пахнет типографской краской, чуть влажным картоном. Для меня это запах дома. Для него – судя по выражению лица – почти как свалка.

– Можешь просто помогать и не комментировать, – выдыхаю я, ставя стопку книг на стол. – Отвращение к литературе не входит в список обязанностей.

Он усмехается почти беззвучно. Даже смех у него без радости.

– Ты защищаешь книги, как будто это живые существа, – произносит он, подходя ближе к полкам. – Милое заблуждение.

– А ты всех людей насквозь видишь, да? – не выдерживаю я.

– Не всех. – Он медленно оглядывает меня снизу вверх. – Но некоторые – слишком прозрачные.

Челюсти сами собой сжимаются.

– Романы – вот сюда, – говорю жёстче, чем собиралась, указывая на верхний ряд. – Женские – ближе к проходу, исторические – левее.

– У любого мусора есть тот, кто его собирает, – лениво комментирует Ник, расставляя книги по местам. Делает при этом всё чётко, ровно, без суеты. – Вопрос – зачем.

Делаю вид, что не слышу. Поворачиваюсь к витрине, разбираю следующую коробку, но взгляд всё равно цепляется за стекло. Там, где по утрам обычно отражается улица, сегодня всё выглядит как-то… смазанно. Марево от жары, свет, блики. Только моё отражение. И вывеска кофейни напротив.

Тень, которая раньше маячила за стеклом, больше не появляется. И почему-то от этого ещё хуже.

Глотаю воздух, возвращаюсь к столу, чтобы не смотреть на окно. Пальцы скользят по корешкам. Руки действуют автоматически – сортировка по алфавиту, жанру, издательству.

– Ты побледнела, – вдруг говорит Ник откуда-то сбоку. – Всё в порядке?

– Свет, – коротко отвечаю я. – Витрина бликует.

Его взгляд почти физически ощущается на коже, но он ничего не добавляет. Берёт ещё одну стопку, уходит вдоль ряда. Двигается тихо, но при этом есть ощущение, что стеллажи реагируют на его присутствие – как на чужака.

Минута. Другая. Шорох страниц, глухие стуки книг о полку.

– Мне нужно отойти, – говорит он неожиданно. – Звонок.

– Конечно. – Киваю, не поднимая глаз. – Выйди, пожалуйста, на улицу. Здесь связь прыгает.

– Уже выхожу, – отвечает он.

Слышится тихий звон колокольчика над дверью. Воздух будто становится чуть свободнее.

Несколько секунд стою, вслушиваясь в тишину. Никаких шагов. Никакого голоса. Только далёкий шум улицы и вентилятор под потолком.

Сажусь за кассу, открываю журнал поставок, проверяю накладную. Рука всё ещё дрожит – заметно по тому, как ручка царапает бумагу.

В этот момент раздаётся звонок.

Телефонный. Не колокольчик. Стационарный аппарат на стойке оживает резким, почти истеричным звуком.

Вздрагиваю так, что ручка выскальзывает из пальцев и падает на пол.

Секунду просто смотрю на телефон, словно это не предмет, а живая вещь, готовая укусить.

На дисплее – «Номер не определён».

В горле пересыхает.

Может, это больница? Или поставщик? Или…

Подхожу ближе. Рука тянется к трубке, но пальцы останавливаются в паре сантиметров.

Поворачиваю голову к окну. У витрины – пусто. Только отражение стеллажей и мой силуэт. Никаких фигур. Никаких силуэтов.

Телефон продолжает звонить, каждый сигнал будто отдает в виски.

– Вдох, – шепчу себе. – Это просто звонок.

Хватаю трубку, подношу к уху.

– Holloway Books, здравствуйте… – голос срывается на середине фразы.

В ответ – тишина. Не глухая. Живая.

Кто-то дышит.

Необычно громко. Слишком близко к микрофону. Каждый выдох – шорох стекловаты прямо в ухо. Каждый вдох – тянущийся, хрипловатый, долгий.

Спина покрывается липким потом. Ладони влажные, пальцы немеют.

– Алло? – говорю ещё раз, уже тише. – Вы… меня слышите?

Дыхание будто становится чуть глубже. Никаких слов. Ни звука. Только присутствие.

Мир сужается до этого шороха в трубке. В голове мгновенно всплывает утренний силуэт у витрины. Слова из сообщения на мобильный пару месяцев назад: «Тебе не бывает страшно одной в магазине вечером?» Тогда я решила, что это чья-то неуместная шутка.

– Если у вас… – голос упал почти до шёпота, – если вам нужна книга или вы хотите сделать заказ, вам нужно говорить.

Ответа нет. Только короткий, слишком громкий вдох, словно человек на том конце линии резко приблизился к микрофону.

Подступает тошнота.

Пальцы сжимаются на пластике так сильно, что суставы побелели.

– Я кладу трубку, – выдыхаю я. – Если это розыгрыш – он не смешной.

В ответ – резкий, почти рычащий выдох. Не слово. Но в нём столько напряжения, что по спине бегут мурашки.

Разрываю соединение. Трубка падает с глухим щелчком.

Секунду сижу неподвижно. В ушах всё ещё звенит от этого дыхания.

Поворачиваюсь к окну. Снаружи кто-то проходит с собакой – женщина в шляпе, ребёнок с мороженым. Обычный день. Никаких людей, застывших у витрины.

Дверной колокольчик звенит почти сразу после того, как я отнимаю пальцы от трубки.

Дёргаюсь так, будто кто-то выстрелил.

На пороге – Ник. Всё та же тёмная футболка. Телефон в руке. Экран ещё подсвечен. Пальцы неторопливо скользят по нему, как будто только что он закончил разговор.

Взгляд поднимается на меня. Чуть приподнятая бровь. Слишком спокойное лицо.

– Ты как будто призрака увидела, – произносит он. – Тут всё нормально?

Губы пересохли.

– Звонок был… – выдавливаю из себя. – На стационарный. Никто не отвечал.

Он наклоняет голову, как хищник, принюхивающийся к воздуху. Уточняет:

– Просто молчали?

Киваю.

– Дышали, – добавляю я, и от этих слов самой становится холоднее. – Сильно.

Несколько секунд он молчит. Взгляд становится чуть более тёмным, серьёзным.

– Такое бывает, – произносит наконец. – Дети, скучающие идиоты. Номер не определён?

Киваю снова.

– Забей, – говорит он тихо. – Если кто-то захочет сделать что-то серьёзное – скажет. Остальные просто любят щекотать нервы.

Говорит это так, словно знает по опыту. Будто сам когда-то звонил с неизвестного и молчал. И всё равно в его голосе нет легкомыслия. Только констатация факта.

– Ты куда уходил? – спрашиваю я.

– Тут, на углу, нормальный приём, – отвечает Ник. – Внутри сеть скачет.