Страница 168 из 197
— Это были не сны, – качнул головой Герман. – Это еще одна способность гершварцев – тянуться друг к другу или к Светлым даже через полмира. Ты искал меня и нашел ближайший якорь, за который смог уцепиться, – другого гершварца. Во сне оковы воли над разумом слабеют, и многие вещи выходят по наитию. Не сердитесь на него, ваше величество, я отлично понимаю, почему в увиденное было так сложно поверить. Я был там, но сам едва верил.
Ледяные глаза императора не потеплели.
— Что же оказалось таким невероятным, что поразило даже тебя? Ведь ты не первый раз встречаешь Темных.
— Не первый, да только ни Катте, ни Ангел Смерти, ни, уж извини, мальчик, Алексей – даже близко не то, что этот. Еще прежде, чем мы оставили позади берега Франции, стало ясно, что он другой. Вытворяет со своими силами такое, что я и не почитал возможным. Не знаю, как, не знаю, кто его учил, но он гершварц совершенно особого рода.
Алексей сам поразился своей досаде. Он много в чем уступал окружающим: в происхождении, в светских манерах, в умении нравиться, – но уж в своем проклятом даре привык считать себя неповторимым. Неужели и здесь жизни надо щелкнуть его по носу?
Император нахмурился.
— Разве не все Темные одинаковы?
— А разве одинаковы Светлые? Важно, каким по счету вы родились, сколько тренировались, как далеко вы от престола, а на престоле – сколько людей называют себя вашими подданными. В конце концов как ярко вы позволяете себе гореть, как быстро готовы сгореть. Я думаю, и у каждого гершварца свой предел того, как глубоко они готовы впустить в себя тьму, и своя черта, за которой сила воли уступает безумию.
В спальне повисло тяжелое молчание. Потом император повернулся к Алексею:
— Расскажи мне свои сны. Что ты видел?
Сделав глубокий вдох, тот принялся пересказывать первый сон – так подробно, как помнил. Герман кивал, а когда Алексей замолчал, буркнул:
— Так он и прятал нас от погони адмирала Нельсона – бесчисленными ордами демонов. Я и не знал, что кому-то под силу контролировать столько разом. Но это работало только ночью, с восходом солнца демоны исчезали, хоть этот закон природы он не попрал.
Император помрачнел еще больше.
— Так значит, наплыв бесов на Мальте, якобы вызванный народным восстанием, тоже его рук дело.
— Его. Но эту историю вы и так знаете. А вот когда мы добрались до Египта, произошло кое-что, в чем я сильно раскаиваюсь. Сам Египет оправдал мои ожидания, и я мог бы жизнь потратить, изучая его секреты. Кажется, стены древних пирамид готовы предложить ключ к разгадке любой тайны, было бы терпение. Теперь я понимаю, что должен был действовать осторожнее, но открывавшееся вскружило мне голову. Я безраздельно отдался поискам и расшифровке своих находок вместо того, чтобы всеми силами удерживать Бонапарта от этих знаний.
— В этом ты раскаиваешься? Что дал ему узнать слишком многое?
— Нет. Я жалею, что не убил его, пока мог.
Алексея пробил озноб. Он впервые слышал, чтобы Герман говорил о чьем-то убийстве, да еще так хладнокровно. Император тоже посмотрел с нескрываемым удивлением.
— Я тебя не узнаю, Герман. Сначала требуешь, чтобы я шел войной на Францию, теперь это.. Что сталось с твоим «я ни во что не вмешиваюсь»?
— Я ни во что не вмешивался, пока имел такую привилегию. Но в какой-то момент бездействие превращается в соучастие. Я оказал бы миру огромную услугу, избавившись от этого человека, но да что теперь говорить, – Герман махнул рукой и вернулся к рассказу. – Бонапарт проявлял живой интерес к моим исследованиям – в этом он от других гершварцев не отличается: все хотят знать, кто они и на что способны. Поначалу нас ждали лишь намеки да невнятные рисунки, но в одной из пирамид мы нашли тайную погребальную комнату, открыть которую мог только гершварц.
— Я это видел, – подал голос Алексей. – Во втором сне.
— Да, и на второй раз он, должно быть, тебя почувствовал и сумел вытолкнуть прочь. Но ты разглядел ее, верно? Комнату, в которой остановилось время?
— Разве это возможно? – если бы не бу́хающая боль в висках, Алексей бы потряс головой. – Никто не может остановить время.
Герман тяжело вздохнул.
— Будь ты там взаправду, то не задавался бы вопросами о том, что возможно, а что нет. Ступив в эти коридоры, будто переносишься в другой мир. Не знаю, дано ли человеческому разуму постичь все загадки этого мира, но если египтяне нашли способ сберечь от хода времени своих мертвых, отчего бы не сделать то же с комнатой? Особенно, если за дело взялся гершварц.
Алексей вспомнил труп с черным как смоль сердцем и поежился.
— В этой комнате, – продолжил Герман, – помимо прочего была уйма манускриптов. Позже мне пришлось спасаться бегством, поэтому я смог умыкнуть лишь парочку. Но и эти крохи, если сумею расшифровать, принесут мне больше, чем десятилетия прошлых исследований. Однако в тот день я успел лишь рассмотреть роспись на стенах, – он выудил из кармана сложенную вчетверо бумагу. – Я сделал зарисовки по памяти. Возможно, вам будет интересно посмотреть.
Даже не глядя в рисунок, Алексей знал, что увидит. Образ стоял в памяти как живой. Император же тщательно изучил копию. Его брови сошлись к переносице.
— Что это? Темный и Светлый?
— Мы тоже так решили. Тьма на одной чаше весов, свет на другой, в идеальном равновесии.
— Но как они могут быть в равновесии? Свет всегда перевешивает тьму. Поэтому нам так легко разгонять бесов – в царском огне они просто сгорают.
— Будь это так, вас не пугало бы скопище тварей за разломом. Любой свет можно потушить, даже ваш. Но я не думаю, что имеется в виду это. Царскому огню такое не под силу, но гершварцы умеют различать ноты в звучании света и тьмы. Благодаря этому Алексей всегда может найти вас или ваших детей – для него вы все звучите по-разному.
Император постучал пальцем по рисунку.
— Хочешь сказать, свет и тьма могут звучать на одной ноте?
— Да. Катте говорил мне, что принц Фридрих звучит с ним как будто в унисон, точно одна нота в разных тональностях. Это моя лучшая догадка.
— Хорошо, допустим, – император уже понял, что не может осмыслить все разом, и не желал тратить время зря. – Что же означает вторая часть? Это.. сердце?
Герман устало помассировал переносицу.