Не бойся меня

Удивительно, почему я сейчас не схожу с ума? Почему я так спокойна? У меня.. постшок? Или как это называется? Заморозка? Пауза?

Интересно, я в Кавенецке уже или еще в Питере?

Как я могла быть такой наивной?

Что мне делать теперь?

* * *

Один из полицейских – их перебывало у нее так много, что Саша почти перестала различать лица, – сказал, что он за решеткой и ждет суда. Сказал только после того, как Саша трижды спросила об этом. То же самое она уточняла у других полицейских, у врачей, у папы, у Вадима. Каждый день листала в телефоне новости, надеясь и боясь прочитать хоть что-то. Но ничего не было.

— Мне нужно точно знать. Что он. До меня. Не доберется, – сказала она, глядя, как папа выгружает из пакета коробку с соком и контейнер с нарезанными персиками. Вот. Так. Вот. Рублено. По одному слову. Так у нее почти получалось говорить о том, что случилось. Точки как будто скрадывали смысл, делали слова отдельными, не давая им собраться в картину. И значит, того, о чем она говорила, как будто бы не было.

Папа внятно, не дробя фраз и глядя ей в глаза, повторил то, что уже говорили полицейские. Повторил еще раз. И еще. Много-много раз, и это успокоило Сашу.. почти. Почти каждую ночь она просыпалась, липкая от пота, чувствуя, что горит. Она лежала, глядя в потолок, бешено билось сердце, воздух казался слишком плотным, чтобы дышать им как раньше. Полумрак палаты казался тьмой, в которой прячутся все ужасы мира. Нет, не все. Только один конкретный. Он сбежал. Он обманул всех. Он пробрался сюда. Это он тяжело дышит там, в углу, за приборами.

В голове крутилась одна-единственная, не слишком связная мысль: «Я не могу, я не могу, я не могу». Саша пыталась выбраться из лабиринта до тех пор, пока не начинала чувствовать, как по щекам текут слезы, освобождая, и как светает наконец за окном.

* * *

Что я сделала не так, что оказалась здесь?

Почему я до сих пор не могу спокойно думать почти ни о чем?

Почему я до сих пор думаю об этом постоянно, постоянно, постоянно?!

* * *

На столе перед ней лежал альбом. Вчера ее перевели в палату, где она лежала не одна, где стоял стол, где было два окна и за ними – больничный парк с кривыми толстыми тополями, вовсю одетыми в зелень.

Ночью мама с тяжелым сердцем уехала в Кавенецк: она не хотела оставлять Сашу, но и с работы ее больше не отпускали. Зато в Питере остался папа. Саша попросила его купить скетчбук. Папа пошел в «Зингер»: фотографировал и присылал ей все, что находил, Саша выбирала. В конце концов выбрала тонкий салатовый альбом А4 и самый простой карандаш ТМ. Теперь альбом лежал перед ней на столе, стоявшем в простенке между окнами. Над ним в кашпо рос плющ, полз по стене, цепляясь за батареи. Интересно, зимой, когда батареи теплые, плющу не жарко?

Ожог на спине полыхнул, словно не зажил уже почти, а все еще был свежим. Саша сбилась с дыхания, вцепилась одной рукой в столешницу, второй – в карандаш.

Это действительно важно – поговорить с журналистами? Может быть, лучше попытаться забыть обо всем этом, забыть и вернуться к обычной жизни? Да разве можно забыть – когда все вокруг напоминает, даже этот плющ?!

Саша закрыла глаза, пытаясь собрать расползающиеся жгучие мысли.

Может быть, это поможет кому-то другому. Поможет вовремя остановиться. Рассказать кому-то. Избежать. Убежать. Спрятаться.

А мне прятаться уже поздно. И негде. Поэтому я могу рассказать обо всем этом.

Если только это не усугубит боль, и страх, и тьму. Если только не сделает ее объектом пристального внимания, сочувствия, осуждения, насмешек, комментариев, обсуждений, проклятий, хохота, фотожаб, скабрезных историй.

Усугубит. Сделает.

Так что тогда? Как тогда?..

Саша, поморщившись, подняла руку к голове. Почти все бинты уже сняли. Волосы, которые пришлось подстричь очень коротко, медленно отрастали. Надо было решить, в какую прическу их отращивать. Надо было решить, готова ли она общаться со СМИ.

* * *

Я должна рассказать, как сильно романтизировала все это – пока не столкнулась в реальности. Я ничего никому не должна.

Я не хочу, чтобы меня считали жертвой.

А кто я, если не жертва?

Я не хочу, чтобы меня ассоциировали со всем этим. Я не могу, не могу, не могу!

Но если я промолчу.. Что будет? Да ничего не будет!

Как я могла предвидеть, что все обернется так?

Да ладно. Я все понимала с самого начала, да? Я просто боялась сказать кому-то, признаться даже самой себе, что.. что..

Что сделают с ним?

* * *

Глубокий-глубокий вдох. Ощущение, что на лице снова та ее клетчатая рубашка.

Саша стряхнула с лица воображаемую рубашку.

Я расскажу об этом. Не для себя. Для тех, кто, может быть, прямо сейчас на той же дороге. В такой же опасности. Чтобы они знали, что это все заканчивается ужасно. Я смогу, я смогу, я смогу, я..

Она начала писать план – да какой там план; свои мысли, очень краткие, рваные и рубленые тезисы, через точку, перескакивая через страницы, чтобы это не выглядело цельной картиной, чтобы никто не сумел разобрать, если когда-нибудь возьмет этот альбом в руки.

Жаль, что альбом потом придется сжечь.

* * *

Пастельные тона, естественный свет, мягкий ковер.

Я как будто в психушке.

Это было не так, но похоже; Саша сидела в кабинете психолога, и это был последний разговор перед выпиской.

Запах лаванды и мяты, спокойная улыбка, чай. Все как в книжках, все как в сериалах. Саша сидела в кресле, сжав кулаки, глядя в пол, стараясь не думать про «другое кино».