Не бойся меня

Сон каждую ночь. Слишком реальный сон. Это нормальная реакция на пережитый стресс. Деревянная мебель. Подсознание пытается обработать то, что с тобой случилось. Успокаивающий бесстрастный голос. Широкие окна, это всего лишь сон, ему не навредить тебе в реальной жизни. Сомнения. Страшно и стыдно об этом рассказывать. Мораль консервативна и густо замешана на стыде. Большие сомнения. Чай сладкий, и хочется еще слаще. Но ведь это не было внезапно, я сама.. я хоте.. Хочется пить, постоянно хочется пить. Свидетели. Эксперты. Я боюсь, что это будет повторяться теперь всегда. Я не смогу забыть. Я боюсь жить. Я не могу говорить об этом «максимально откровенно», как они просят, чтобы собрать больше доказательств. Каких доказательств? Я – сплошное доказательство! Весь тот дом – сплошное доказательство! Все его письма – сплошные доказательства! Здорово, что кружка такая большая. Белое пальто. Ты уже прошла через очень многое и очень страшное. Совершенно понятно, что у тебя остались страхи. Это естественная реакция на стресс и травму. Но прошлое не должно определять будущее, а страхи не могут управлять тобой. Могут. Еще как могут. Ты не одна такая. Возможно, это не нужно держать в себе. Страх и беспомощность. То, что с тобой было, – это не секс. Это больно и страшно, но ты придешь в себя. Свет из широких окон. Запертые двери. Важно, как ты справляешься с этими эмоциями в повседневной жизни. Сны будут реже. Ты не одна. Этого нет. Этого не было. Мне страшно смотреть в прошлое. Я – постоянное и, оказывается, все еще живое напоминание об унижении. Своем. Мамином. Папином. Существуют специальные техники. Медитация, релаксация, управление стрессом. Какая ерунда, какая чушь, страх и беспомощность. Иногда даже самые опытные обманываются. Пожалуйста, поверь и прими, что психика способна переварить все это. Не сразу. Постепенно. Но способна. С тобой случилось страшное, в чем ты не виновата. Но это не смертельно.

— Все, что было, – оно вообще было? Я – это вообще точно я?

* * *

Темный угол внутри меня. Если в жизни может быть какой-то свет, он тонет в этом углу. С мыслями. Со словами. Со всем, что есть. Мне кажется, из-за этого угла, в котором сидит он, я теряю контроль над своей жизнью. Я боюсь, что каждое мгновение может стать последним, если я не буду настороже. Я настороже. Я не сплю в этот самый страшный серый час перед рассветом. Каждую ночь.

Что будет с ним?

* * *

Питер за окном поезда дернулся и сменился Кавенецком. Папа выкупил все четыре места в купе, и всю дорогу они ехали одни. Саша проверила баланс карточки, куда приходили стипендия и зарплата из «Эклектики» и «Известий», и подумала, что, увы, у нее не хватит денег выкупить купе на всю жизнь. Это значит, есть два варианта: попытаться заново научиться существовать «в плацкарте» или просто не выходить из условно бесплатного купе дома. Никогда.

Но в купе дома была мама. Ждала встреча с мамой. Ждал разговор с мамой.

Они не говорили ни о чем, пока Саша была в больнице в Питере. Но теперь, видимо, придется.

— Мам. Мы не будем об этом говорить. Мы просто не будем об этом говорить. Может быть, никогда. Может быть, когда-нибудь. Но. Не. Сейчас.

— Папа, что с ним сейчас? Когда суд?

— Он в СИЗО. Суд скоро.

Видимо, папа тоже просек эту фишку – про рубленные на слова фразы.

Саша решила, что попытается заново научиться жить «в плацкарте». Она составила короткий текст, в котором объясняла свое отсутствие. Прислала его в редакцию, в деканат и старосте. Вернулась к работе и учебе.

Привет. Ты как?

Привет. Нормально.

Если хочешь, можно погулять или сходить куда-то. Если я что-то говорю не так, просто не отвечай.

Саша очень долго думала, что ответить, хотя вариантов было всего два: «да» и «нет». Ей казалось, что даже через экран она слышит осторожный голос Вадима – как будто тот ступает по тонкому льду. Ей стало жалко его. Не как себя, конечно. Просто жаль. Она обрадовалась этому человеческому чувству из прошлой жизни.

Давай сходим в Горький.

Тут же затряслись руки, пальцы стали холодными и вялыми, как желе. Локти съехали со стола. Почему? Страшно в «Горький»? Страшно с Вадимом? Страшно что?

Страшно все.

И все-таки они пошли и довольно неплохо провели вечер. Обратно ехали на автобусе. У рынка в салон зашла девушка в кепке и белом костюме, с черными косами до плеч. Саша вжалась в плечо Вадима, сколько-то сдерживалась, но потом автобус подбросило, что-то булькнуло, бултыхнулось и перевернулось внутри. Выпитый зеленый чай вырвался на свободу.

Прости. Я все выстираю и верну завтра же.

Во вторник с одногруппниками празднуем окончание сессии. Хочешь с нами?

Спасибо. Нет. Не обижайся, пожалуйста.

* * *

Я никому ничего не должна.

* * *

В новостях и статьях то и дело попадались намеки на маньяков, насилие, сексуализированное насилие. Саше казалось, что она притягивает эти темы, как магнит.

* * *

Это я во всем виновата.

Нет, это не я.

Я испорченная. Я живое доказательство унижения.

Нет, это не так.

* * *

Как-то вечером Саша решилась выйти на улицу одна. Она пошла в парк. Она поднялась по ступеням амфитеатра и села в центре в верхнем ряду. Ветер гонял бумажки от мороженого, на сцене лежали окурки и листья. Было пасмурно, но еще не темно, и фонари не горели. Не верилось, что на ярмарке здесь творилось волшебство.

По парку гуляли люди. Смеркалось. Саша слышала голоса, звон стекла, чей-то смех, гомон птиц, шуршание электрических машинок, на которых катались дети.

Одна в темноте или в толпе.

Он, оказывается, из Беларуси. Она узнала это случайно; всплыло воспоминанием – из тех дней, когда она маниакально искала информацию о нем. Она прочла тогда это – и забыла. А теперь вспомнила – без повода, просто так. Это было больно, холодно и внезапно, как резкий укол: она старалась никак не пересекаться ни с какой информацией извне.

Саша сцепила руки на коленях и заставила себя смотреть вперед, на сцену, не думая об ужасах, видя только золотое свечение прошлого, и кукол, и тот завораживающий восторг, изгоняющий мысли.

Во всем я виновата.

Нет, не я.