Не бойся меня

Глава 2 Я тону, я тону, я тону

Как-то утром, вернувшись с завтрака – круассан с маслом, каша, капучино и пирожок, – Саша выглянула в окно и поняла, что чешутся руки. Чешутся нарисовать то, что она видит: ряды крыш, трубы, выглядывающие кирпичи в старых стенах, провода, трамвайные линии и далеко-далеко – блеск Невы. Или какой-то другой реки, которая там текла. Сколько она не рисовала? С тех пор, как удалила страницу и группу? Уже несколько недель.. С ума сойти. Она никогда, никогда, сколько себя помнила, не делала таких перерывов.

Саша отодвинула ноутбук и грязные чашки, освободила пространство, заточила карандаш и подвинула стол так, чтобы было видно пейзаж за окном.

Черный квадратный блокнот в две ладони, линер 0,5 и карандаш. Ее стандартный выбор, привычный и постоянный.

Рука слегка дрожала от предвкушения. Саша вздохнула – и начала.

Какое же это наслаждение. Словно сотню лет не трогала карандаш. Скрип графита по бумаге. Шорох листов, сухость, когда бумаги касается кожа. Крошки обломившегося грифеля, заточенного слишком остро. Деревянная стружка. Смазанные штрихи. Саша поднесла скетч к лицу и вдохнула; ей всегда нравилось представлять, чем пахнет рисунок, и иногда удавалось услышать запах. Этот скетч пах просыпающейся рекой и асфальтом, масляной выпечкой и кофе из бесконечных питерских лавочек и кофеен. И – свободой. И – страхом. Страхом пахло все.

* * *

Привет, как дела?

Да вроде бы все в порядке. А ты как? Как там экономика?

Пока жива. Саш, все хочу спросить, почему ты удалила свою группу?

Ну.. считай, что это был творческий кризис.

Саш, у тебя точно все хорошо?

Правда, Вадим.

Мне кажется, ты сердишься на меня за ярмарку.

С чего?

Молчишь, пишешь реже обычного, плюс мне показалось, что, возможно, я тебя обидел.

Да ну перестань. Глупости.

Я вообще не хочу как-то давить, но мне правда кажется, что у тебя что-то случилось. Если что..

Я помню.

Да, у меня что-то случилось. Еще какое «что-то». Но я не могу рассказать тебе об этом, Вадим. Я не могу даже сказать, где я на самом деле. Потому что вдруг ты – это он.

* * *

Каждый день время до полудня превращалось в сумасшедшую гонку: статьи, вопросы, билеты, чаты, задания и задачи, фотографии, доклады и отчеты. Каждый вечер, когда, возвращаясь все позже, с работы приходил папа, превращался в окошко в детство. В те времена, когда он оставался с Сашей, если она болела, когда они ходили гулять на выходных или на праздник, и были такие же ясные прохладные весны, воздушные шары, крохотная листва, качели и печенье прямо на улице грязными руками – пока мама не видит. Каждая ночь становилась кошмаром, когда к ней снова приходили сны, воспоминания и письма.

Папа предложил ходить в спортзал при гостинице. Саша спустилась туда один раз. И поняла, что видит его в каждом мужчине. Она попыталась преодолеть себя. Она устала, устала, устала бояться. Устала – но не перестала. В зал она больше не пошла.

На рассвете, вынырнув из очередного кошмара, она задумалась, что дальше. Сколько еще это будет длиться. И как ей жить потом. И будет ли это потом – или все теперь всегда, до самого конца, будет как сейчас.

«А еще я хочу начать собирать коллекцию оружия» – вот что на самом деле она хотела сказать папе, когда они искали пышечную.

— Пап. Мы можем сходить в магазин с оружием? Как его вообще продают? Нужна какая-то лицензия на ножи?

Как же выбешивал этот постоянный страх. Как же хотелось жить нормальной жизнью. Как же хотелось вернуться в тот чертов день, когда она зарегистрировалась в чертовом «Переиграй», и откатить все назад!

серийный маньяк косы изнасилование жертвы

рассказы жертв серийных маньяков

почему некоторые женщины хотят чтобы их изнасиловали

что со мной не так

социальное одобрение и неодобрение откуда пошло

мне страшно

мне страшно

мне страшно

* * *

Сны стали ежедневной пыткой. Саша называла их «ночные свидания». Она хотела попросить папу купить «Цеплекс», но рецепт остался в Кавенецке. Да и признаваться в том, что, ко всему прочему, она еще и успокоительные принимает..

Придется терпеть.

Светлые обои с кривоватым тиснением. Стол, который она почти полностью очистила от пыли, и стул, который стал почти удобным. Ручка, карандаш, перочинный нож. Вызубренный наизусть вид из окна. Пирожки с капустой на обед, припрятанные во время завтрака. Кофе и горький черный чай. Потек на стене – наверное, номер когда-то затопили соседи сверху – и скол кафеля на полу в ванной около раковины. Гудение пылесосов, смех и разговоры горничных, стук бутыли, которую меняли в кулере в конце коридора. Щелканье магнитных замков в соседних номерах. Глухой резиновый чпок рамы, когда ее открываешь. Запах чего-то свежего и химического после уборки, линялый ковролин, нитки, торчащие из наволочки. Одинокие пустые ночи, когда папа задерживался или оставался на ночную смену. Мигающая лампа под потолком и далекие огни за Невой. «Вещи и звуки, письма и мысли – лучшие Сашины друзья».

Время тянулось бесконечно, и порой казалось, что один день вмещает несколько суток. Одуревшая от пирожков, скетчей и бесконечных текстов, она слонялась по номеру, дожидаясь обеда. После, вымыв чашку, от которой не оттирался налет дешевого чая, Саша продолжала бродить по диагонали – от окна к двери – в ожидании следующего великолепного события: ужина.

Безумно долгая первая неделя подошла к концу. Саша все чаще ловила себя на ощущении, будто она заперта в клетке. В безопасной и даже уютной расчудесной ужасной клетке. Однажды она попробовала лечь спать после обеда. Перед тем как свернуться под одеялом, она долго рассматривала нож на тумбочке. Его купил папа. Не боевой, конечно. Но вполне острый. И очень красивый. Резьба, изящный футляр, изгиб, теплая, идеально ложащаяся в ладонь рукоять. Лезвие – холодное, легкое, хищное. Словно нарисованное серебристой гелевой ручкой или ледяной акварелью.