Не бойся меня

Глава 3 «Горький»

«Цеплекс» действовал слегка пугающе. Порой Саше становилось так хорошо, что она забывала обо всем. Порой случались провалы, когда ей хотелось забиться в квартиру и не открывать никому-никому, затаиться в кладовке и молчать, как мышь, пока не пройдут годы. Порой Саша шагала по весенним, набирающим зеленую силу улицам Кавенецка и едва не плыла от наполняющих ее покоя, и счастья, и силы жизни, мурлыкая под нос:

— Зеленью, талью, могучим апрелем, клевером, мятой, травой у межи я прорасту через все этажи!

Так и сейчас, идя в «Горький», Саша весело рассматривала объявления на автобусных остановках, старые тополя, которые вот-вот сбросят в трещины асфальта липкие почки, больничный городок, граффити на стенах, вороньи гнезда и прилавок центрального обувного. Вдыхала мягкий, пыльный и светлый вечер, выхлопные газы и курево, листву и радость. Заглядывала в старые дворы, обходили ямы, мусор и торчащие куски труб.

Все это было так далеко от московского идеала, который она выстроила себе, уезжая учиться, но все это так ясно, свежо и отчетливо отдавало весенним счастьем, что ей не верилось. Казалось, что это сон. Казалось, что стоит проснуться – и все кончится. И она нырнет в прежний кошмар. Что делать с этим чувством, Саша не знала. Единственное, что она придумала, единственное, что помогало позволить себе просто жить, – закрывать глаза.

«До начала сессии, – сказала себе она. – А там посмотрим». Нельзя требовать от себя вечно следовать расписанию. Нельзя требовать от себя знания наперед и отсутствия страха. Саша не хотела и боялась загадывать дальше мая – и позволяла себе не делать этого, позволяла закрыть на будущее глаза. Все было так тихо, прохладно, апрельски-звездно в старом и милом Кавенецке, который не изменился, кажется, ни на грамм с ее детства. Это так успокаивало. Это было константой и утешением. Это было забвением и наркозом – грянувшие апрельские заморозки.

Готовя статьи для «Известий», Саша продолжала удаленно работать в «Эклектике», часто переписывалась с Ариной, читала чат группы, чтобы не выпадать из институтской жизни. Когда дома начал барахлить интернет, она ощутила себя выбитой из колеи, отрезанной, отсеченной – но папа в тот же день пригласил мастера, и тот починил все буквально за полчаса. Кавенецкая жизнь вернулась в привычное, устоявшееся буквально за неделю русло – и Саша окунулась в эту жизнь, двигаясь по мягкой, оттаивающей апрельской реке, по ручью, отражающему солнце, по печатным строкам, версткам, макетам и бесконечным статьям, по старым улочкам, где они бродили по вечерам вместе с Вадимом, и по любимым книгам, которые можно было читать до полуночи и дольше в своей комнате, не скачивая в читалку, а просто доставая из шкафа.

* * *

Саша пришла раньше почти на час – но это стоило того, чтобы идти по улицам не в темноте. Сумерки уже подбирались, поднимались от земли, медленно опускались с неба, смыкая кокон. Но прежде чем стало окончательно темно, Саша успела нырнуть в «Горький» и спрятаться от ночи. Она миновала первый зал, прохладный, выдержанный в стеклянно-голубых тонах, и украдкой заглянула во второй. Вадима ожидаемо не было, зато ее любимое место у дальней стены пустовало. Искусственный камин, нарочито старые советские кресла, стол на тонких ножках и торшер-колокольчик, а рядом – этажерка с самыми разными книгами: от рассыпающегося в руках библиотечного неликвида до почти новеньких современных изданий. Наверняка их оставил кто-то из авторов, кто сам родом из Кавенецка. Саша прошла через зал, вдыхая запахи кофе, выпечки и поджаренного мяса, и опустилась в кресло. Спина после целого дня за столом отваливалась, сводило пальцы, урчал живот. Но все это были приятные ощущения – просто утомление после хорошей работы.

Саша зажгла торшер; с хрустом потянувшись, включила гирлянду, спускавшуюся с каминной полки. Зал сразу отодвинулся в полумрак, она осталась в освещенном круге одна, а сбоку, словно защитная граница ее маленького мирка, светилась цепь огоньков. Саша понаблюдала за медленным движением золотых бликов, взяла в руки одну из книг и раскрыла на середине:

..А Маргарита подумала: так странно; во всем этом хаосе осталась, оказывается, школа. Да и вообще – вон он, мир, стоит за окном и не рухнул. Мир вообще цепкая, устойчивая штука. Скольких людей штормит каждую ночь, а наутро, после страшных дождей, мир, гляди-ка, стоит умытый и целый, с виду – совсем как прежде, и вот-вот выглянет солнце, и хрустальные и стеклянные капли за окном заблестят, покроются розовой и золотой глазурью, или эмалью, или чем там раскрашивают стекло.

— Добрый вечер! Уже выбрали, что будете?

Саша вскинула голову и обнаружила перед собой парня в черном. Это был всего лишь официант, но сердце на мгновенье метнулось к пяткам. Саша бросила взгляд на меню и поняла, что аппетит отшибло напрочь.

— Ко.. Чай. Просто черный чай, будьте добры.

Официант, кивнув, отошел. Саша обхватила себя руками, пытаясь успокоить дыхание. Все прошло. Все хорошо. Она в Кавенецке, дома. Здесь с ней ничего не случится. А скоро придет Вадим.

Негромко играла музыка, а на небольшой сцене в углу настраивали гитары местные музыканты. Выглянув в окно, Саша обнаружила, что пошел снег. Тени от золотых лампочек удлинялись в свете торшера, снег лип к стеклу. Тени снежинок кружились в золоте мягкими пушистыми шарами.

Все хорошо. Я дома. Все будет хорошо.

К тому моменту, как принесли чай, Саша почти успокоилась. Налила себе половину чашки, чтобы немного остыл, глотнула и вернулась к книге. Через несколько строчек подняла голову и обвела взглядом зал. Глотнула еще чая – крепкого, чуть горчащего. Не отрываясь от книги, добавила сахар, размешала и продолжила читать, краем глаза следя за залом.