Всё зло земное

По посадским улочкам коней под уздцы вели до самой Сахарной слободы. Там Иван Алёшке велел в оба глядеть, сам вперёд пошёл: мало ли кого в таких местах встретишь. Правда, сверкал на нём кафтан позолоченный, меч висел в ножнах, – за версту видать было царевича, никто б среди ясна дня привязываться не стал. А всё ж таки Слободка сахарная – не сладкое место.

— Куда мы? – тихо спросил Алёшка. Слёзы высохли, одни дорожки на чумазом лице остались.

— Наузница тут живёт знакомая. Сделает отвар из ятрышника, и поскачем в твою деревню.

Едва не задохнулся Алёшка:

— Так достал ты, что ли, ятрышник? Иван-царевич.. до гроба тебе.. до самой сырой землицы должник буду!

Иван похлопал по мешку, притороченному к седлу. Сказал хмуро:

— Про долги для кого другого оставь. Тут поди хватит на деревню твою, да только с остальными как? Не только у вас ведь ятрышка эта.

— Не только.. А в тот год лихорадка бусая была, – добавил Алёшка. Тоже лицом потемнел. – Сестрицу старшую забрала. Что ни год, так чума какая.. Царица.. – Алёшка оглянулся, голову вжал в плечи. – Царица, говорят, котелок в опочивальне своей поставила, варит в нём хворобы, потом с дождями рассеивает..

— Кто ж это сказки-то срамные мелет? Ты, Алёшка, светлая голова, грамоте обучен, а такому веришь, – бросил Иван. Бросил, да тут же подумал: ведь и сам сколько на Гневу грешил. Что не хан тот болгорский, а она это матушку погубила..

Оборвал мысли, постучал в дверь низкой избушки. Послушал, как замяукала кошка, отворил, переступил порог.

— Здравствуй, бабушка.

— А-а, Ванюша. – Обернулась бабка от печи, кошка порскнула из-под ног. – Нынче какая нужда привела?

— Отвар бы нам из ятрышника сварить. Сможешь, бабушка?

— Уж как не смочь.

Опустил Иван на лавку мешок. Осторожно, чтоб не звенели, положил в плошку резаны в благодарность. Приласкал кошку, Алёшке кивнул: не томись, мол, проходи да помоги лучше. Алёшка мял-мял у порога шапку, а всё ж шагнул внутрь, поклонился:

— Здравствуй, бабушка..

— Здравствуй, здравствуй, милок. Да заходи, чай, не съем.

Оглядывался Алёшка, словно в сон попал: всюду травы висели, в котелке грибы кипели, мимо куры ходили. Цветов в горшках видимо-невидимо, кой-какие прям по стене вились вроде вьюна, да только не вьюн это был, а будто живые какие цветочки..

— Как у ведьмы лесной избушка, – шепнул Ивану, пока поставец кривой прилаживали ровнее.

Покуда грелась вода, покуда наузница слепая собирала по горшочкам, по мешкам тряпицы, да лозу, да ленты, суетилась с толкушкой да ножиками, Иван с Алёшкой пол успели вымести, чашки глиняные перемыть. Дивился Алёшка, что даже грязь тут в посудинах не как у людей: не сухая, не липкая, а вязкая, что ли, словно мазью вымазаны были плошки.

— Готово, Ванюша, – сказала наконец бабка. Подала Алёшке свёрток тряпичный, Ивану – горшочек, обёрнутый полотном. – Быстро скачите. Крепкий отвар вышел, а всё равно с каждым шагом силу теряет.

Незрячие глаза обратились к Алёшке, велела старуха:

— Матери сначала дашь, потом сёстрам, потом тёткам да бабкам. Потом только отцу да остальным мужикам. Понял ли?

— Понял, – выдавил Алёшка.

— По ложечке маленькой. А как в себя придут, оботрёшь сначала речной водой, потом тряпицу в отваре вымочишь и ещё раз оботрёшь.

— А хватит ли?

— Хватит, – усмехнулась бабка. – И сам, прежде чем в деревню войдёшь, ложечку не забудь выпить. И ты, Ванюша, не забудь!

* * *

Чуяли Белогузка и Сметко: торопятся седоки; мчались в Алёшкину деревню скорее ветра.

У реки дождь нагнал. Не хотели Алёшка с Иваном медлить, но какой дождь был! В трёх шагах ничего не видно. Такой ливень, словно небо в котёл превратилось, а река – в котелок. Бесновались волны, тащили вниз грязь, ил, стволы мелкие. Молодую берёзку тянуло с размытого берега, цеплялась берёзка кое-как корнями, качалась ветвями в воде. Река хлестала её снизу, ветер и дождь сверху били. Заглядевшись на это, пропустил Иван, как Алёшка свернул к мосту. Мост скрипел, ухал, ходуном над водой от ветра ходил.

— Стой! Снесёт его! – крикнул Иван, перекрывая рокот реки, летящие брызги.

— Успеем! – крикнул в ответ Алёшка, пришпорил коня.

— А ну, стой сказал! – гаркнул Иван, схватил Алёшкиного коня под уздцы. В последний миг успел; хрустнуло, грохнуло – и понесло мост в бушующем речном вареве.

Глядел Алёшка испуганно, дышал часто.

— Вот так же Рябиновый Дор смыло.. Рядышком с нами стоял.. И Глухари тоже под воду той осенью унесло..

А дождь раз – и прошёл, как не было. Утих ветер, отвело тучи, река потекла мягко, плавно, словно и не рычала только что. Выглянуло солнце, каменьями драгоценными блеснули на цветах капли. Алёшка с Иваном поворотили коней, поскакали вдоль реки до другого моста. А берёзку с берега утащила-таки волна. Плыла мёртвая берёзка, что невеста, по тихой речке, до самой переправы их провожала.

К закату добрались до Весёлых Чури́лок – правда, никакого веселья там нынче не было, одни собаки плакали по дворам. Ни мужика, ни бабы, ни голоса человечьего, ни дыма из труб.. У ворот соскочил Алёшка с коня. Дрожал весь. Взял завёрнутый горшок у Ивана.

— Остыл совсем..

— Ничего. Хватит у него сил. Наузница своё дело знает, – ответил Иван. Ответил, а самому подумалось тут же: знать знает, а матушку спасти не сумела. – Ну, давай, что ли, по глотку́ прямо отсюда, ложек-то нет. И пойдём к сестрёнкам твоим.

— Сам пойду, – твёрдо молвил Алёшка. – Я тебе и так по гроб обязан теперь. А окромя того, что, коли заразу схватишь? Царь ведь ты будущий..

У Ивана во рту солоно стало от тоски и злости. По пальцам холод прошёл. Отшагнул Алёшка, поёжился, будто озяб, а Иван сказал сдержанно:

— Дай сюда. По глотку сделаем да пойдём.

— Царь же ты будущий! – чуть не плача, воскликнул Алёшка. Стояла за его спиной умирающая деревня, а сам он птицей уж готов был туда лететь. – Не могу я! Не пущу!

Иван сплюнул:

— Никакой я не царь! А коли царь – так слушайся: дай горшок и прочь с дороги!

Алёшка – что делать! – подал горшок. Развернул тряпки Иван, глотнул через край. Горькое оказалось питьё, колючее, драло горло. Сунул горшок Алёшке.

Привязали они коней у околицы и вошли в молчаливые Чурилки, где рыскала по дворам смерть.