Страница 56 из 106
Былое. Ятры́шник
Иван вытянул из-под лавки холщовый мешок. Тот совсем лёгкий стал, одна пыль осталась да всего с десяток кругляшей. На вид кругляши были что морковь, но в самой сердцевине светило янтарное пятнышко: погляди через него на солнце, и весь мир краше покажется. Ещё матушка морковь ту запекала, замешивала внутрь чудо янтарное.
— Целый век не испортятся. А станешь Сметка ими кормить – и Сметко дольше проживёт.
И правда: шло время, рос Иван, Сметко рос, матушка померла, вот уж и братья кровные выросли, один на Князя сел, другой на Молодку, – а Сметку всё нипочём: крепкий, чуткий, ровно как в первый день. Взрослели братья, старели Князь и Молодка, батюшка фаря своего сменил на другого, а Сметко всё в стойле стоял, ржал весело, Ивана поджидал, послушен был его руке и голосу. Так же быстро, как прежде, отмахивал вёрсты.
Один только Алёшка знал про морковные кругляши, но и он не ведал, что матушкой они зачарованы. Видел только, как заглядывает Иван в стойло, шепчется со Сметком, а Сметко слизывает морковь с его ладони, а после глядит веселей, скачет бодрее.
Вот и в этот раз явился Иван в стойло. Решил Сметка покормить, почистить да и оседлать, прокатиться вокруг Крапивы-Града. Пусто было и тихо во дворце: Ратибор на заставу дальнюю уехал, батюшка с Гневой на богомолье отправились, Драгомир на чёрный двор ушёл с костью и пилками устраивать ушки для стрел. Челядь затаилась, словно и не было.. Ни смеха, ни голоса.
— Ну здравствуй.. Как ты тут? – прошептал Иван, гладя Сметка по шее. Взял скребок и щётку, огляделся, ища, куда ж кадушка девалась, которой воду носили, и заметил Алёшку. Сидел тот в углу, спрятавшись за лопаты да вёдра. – Алёшка! От меня, что ль, схоронился? Ревёшь, что ли? – Поморщился, язык прикусил – до того на батюшку похоже вышло. Сказал ласковей: – Алёшка.. Эй..
Подошёл ближе. Алёшка поднял голову, повернулся неловко, с грохотом посыпались лопаты да вёдра. Когда разгребли их и кое-как выбрался Алёша из соломы на свет, увидал Иван, что глаза у того опухшие, а лицо такое, будто помер кто.
— Что стряслось?
— Вади́мка прибегал. Он в деревне живёт, что с моей рядом. Сказывал, ятры́шка там.. в моей..
— Ятрышка? – Знакомое почудилось в слове, но что за зверь, не мог припомнить Иван.
— Болезнь такая, навроде чумы али лихорадки. Всех косит, не глядя. А у меня там и мамка, и тятька, и сестрички.. – Утёр Алёшка кулаком нос, всхлипнул. Заревел в голос.
Спросил Иван:
— Лекарей-знахарей нет у вас разве?
Алёшка только головой мотнул. Под сердцем змеёй скрутился беспомощный холод – совсем как когда матушка помирала.
— Ну а.. и бабок никаких нет? Из тех, что зубы заговаривают? Или наузниц каких?
— Не поможешь там зубами да узлами, – зло сказал Алёшка.
— Ятрышник нужен. Его корень истолочь надо, заварить, выпить и примочки делать. Тогда гнойники лопнут, язвы сойдут и жар уйдёт.. повезёт если.
— И где ж его достать? Ятрышник этот?
— Да в огороде он у каждого рос! Только нынче не было весной тепла, не зацвёл он, не набрался сил. Не помога-ает..
Сунул Иван Алёшке утиральник, нахмурился. Вспомнил, что за трава такая: лиловатая, с длинными головками – матушка показывала.
— И что же? Если достать ятрышник этот цветущий, сможешь отвар приготовить?
— Куда мне, – хлюпнул Алёшка. Прижался к Сметку. – Это только знахарки умеют.
— Есть у меня знахарка знакомая, – задумчиво молвил Иван.
— Ну а далеко ль до деревни твоей?
— Полдня верхом. – Алёшка уткнулся Сметку в гриву. Тихо, ласково заржал конь. – Только чего ж теперь туда ехать?
Хоронить поеду через седмицу, как помрут все.. А до того только сам заразу схвачу.
— Погоди слёзы лить. В дорогу соберись, Сметка оседлай и себе лошадку попроворней выбери, Белогу́зку, что ли.. И меня жди!
Поднял заплаканные глаза Алёшка. Парень уже справный, рукастый, мо́лодец девкам на загляденье, а глядит, словно щенок совсем.
— Давай-давай, шевелись, некогда нам рассиживаться.
* * *
В оранжерейных палатах всегда влажно было, душно, сладко пахло цветами. У Ивана голову кружило и нос закладывало, но палаты те ещё матушка завела, и любил он хаживать здесь, особенно когда пусто было. Думал, как станет Гнева хозяйкой, так велит цветы заморские выкопать, стены стеклянные да зеркала разобрать. Но не велела Гнева, а сама сюда то и дело наведывалась, о цветах у чернавок справлялась.
А матушка ведь самые красивые цветы собрала в палаты: и те, что в Синичье с Траворечьем растут, и те, что из Заире́вья везут, и те, что в каждом овраге торчат от Медвежьего угла до Оковины. Но там, в оврагах, никто на них не глядел, а тут, в палатах оранжерейных, в холе и неге, распускались они, раскрывались белыми россыпями, алыми звёздами. Таков и ятрышник был: в светлом лесу, на сыром лугу али в тени у избы не углядишь его толком. А здесь, на отдельной грядочке, белыми камешками обложенной, вверх тянется, к солнцу, блестит бархатисто. Тепла ему тут вдосталь, воды чистой льют, сколько просит, и ни град, ни гроза, ни заморозки не доберутся. Правда, рвать цветы строго-настрого воспрещалось в оранжерейных палатах.. Матушка ещё запретила, а Гнева следила рьяно: тоже любила тихий садик с кривыми тропинками под стеклянной крышей. Если надобились какой цветок али трава, ножичком нужно было среза́ть, да не самому, а девок просить, умелиц, которые про каждую травку знали.
Всегда так делал Иван. А нынче пошёл прямо по грядкам, раскидывая землю, да так, чтоб приметнее было. Нагнулся над ятрышником. Шепнул:
— Прости, матушка.
Вырвал с корнем. Разлетелись лепестки, роса окропила руки.
Видел Иван, как уж бежали чернавки, за головы хватались: ох и достанется, думали, от царицы за то, что истоптал Иван сад, раскидал землю, цветы вырвал.. Не достанется, коли расскажут, как дело было. А Иван потом явится к батюшке, сам подтвердит. И чем больше народу прознает, как царевич старший сад царский застекольный топтал, тем лучше. Снова толки пойдут:
— Чудной да балованный.
— Вот ведь: сын царский, а повеса бешеный.
— Одно слово: странненький.
А батюшка своё скажет:
— Ерохвост любомудрый! Людям на смех..
Прижал Иван покрепче к себе охапку ятрышника и в один скачок пролетел мимо застывших девок.
* * *