Страница 45 из 106
Поднималась, клубилась злоба. Вот ведь: стои́т царица, ровно свечечка, тихая, тонкая, звенит голос, глядит толпа на неё очарованными глазами. Сынок во дворце подрастает. Муж – не абы кто, а сам царь. Трудно ль быть ясной, светлой, когда всё ладно? Только почему ж Яромиле Солонь мёд на золотом блюде поднесла, а ей, Гневе, одну сажу в дырявой плошке? Ни приветить не хочет, ни отпустить не желает! Почему царица эта во дворец вернётся, в шелка оденется, примется вишни сахарные жевать да сыночка качать, а она, Гнева, в Горшочную слободу пойдёт глину месить, миски да канопки лепить? Грязной рукой и волосы со лба не сгонишь, и пот не утрёшь; жужжат мухи, лезут в глаза, машешь косой, отгоняя, ровно хвостом корова..
Когда, когда она, правда эта, будет? Когда ночь кончится?
Кончила петь царица. Заметила Гнева, что многие кругом плачут. Утёрла слёзы и пошла в Горшочную слободу. Песня песней, а домой её только Тенеслов вернёт. Слышала Гнева на торгу, что книги из книжницы царской никогда из дворца не выносят: книжницу ещё прадед царя нынешнего собирать начал, берегут там бересты и харатьи пуще глаза. Выходит, во дворец надо пробраться. Одних послов, гонцов да бояр царь принимает.. При прежних царицах, коли те посмеяться желали, звали во двор шутих и карлиц, но Яромила о таком никогда не просила. Кем бы ещё притвориться, чтоб внутрь попасть?
Думала об этом Гнева, подсыпая в глину белый речной песок, катая ком. Думала, вытягивая змейку глиняную меж ладоней. Думала.. И придумала наконец.
* * *
Жарко было в тёмном охабне с чужого плеча; пекло щёки от страха. Гнева сложила у груди руки, смиренно поклонилась боярыне, что вела её в царицыны покои. На пороге светёлки снова поклонилась. Увидала царевича: сидел он на шёлковых сукнах, возился с потешками деревянными. Мал совсем был; глянул ясными глазами на Гневу, склонил голову. Боярыня подошла к нему, принялась ворковать, тут и Яромила отвлеклась от шитья: стояла она у самого окошка, Гнева и не заметила сразу.
— Здравствуй, странница! Благодарствую, что пришла. – Царица взяла сына на руки, велела боярыне: – Попроси-ка морсу нам принести, Да́нушка.. Не голодная ли ты, странница? Может быть, отобедать хочешь?
Гнева сглотнула, отказалась. Боярыня ушла, Яромила села на лавку, показала на другую:
— Садись! Устала с дороги?
Весь путь по Солони раскатился перед глазами у Гневы. Ещё как устала, царица, ты и не ведаешь усталости той..
— Спасибо, матушка, что добра так ко мне.
Вошла сенная девка, внесла кувшин с морсом, блюдо с пряниками.
— Угощайся, странница.
Села Гнева на лавку, взяла пряник. Глотнула морс: сладкий, прохладный, вкусней и в Тени не пробовала! Яромила отломила от пряника кусок, пожевала, подала сыну. Шепнула ему что-то, он засмеялся тихонько.
— Много я хаживала по Солони, всякого повидала. О чём послушать хочешь, матушка?
— А от чего сердце сильней всего стучало, о том и расскажи, – приглаживая вихры царевичу, молвила Яромила. С тоской вздохнула.
Удивилась Гнева: неужто и у этой, золотой-ясной, маятно на душе? «От чего сердце сильней стучало..» – ну и заказ дала. Что б ей рассказать-то? Как на тени верхом летала? Как с батюшкой у печи сидели сырой осенью, глядели в огонь? Как ходили зимой по самому краю бора, смотрели, как плывут корабли под тучами, как небо с землёю сходится и далеко-далеко плещет Солонь?
Сладкий морс обжёг горло.
— Что только ни слыхивала, что только ни знавала я, матушка. А пуще всего сердце до́ма стучало, когда батюшка родной рядом был. Ничего так сердце не горячит, не тешит, как родимый дом.
— И то правда, – вздохнула царица. Крепче прижала Ивана. – Как подумаю: придёт ему время вылететь из гнезда, без меня остаться..
— То ещё не скоро, матушка, – осторожно молвила Гнева. Подалась вперёд, будто согреться хотела. Стыль стояла на улицах на пороге осени, рано ложились сумерки – вот уж глядели в окна, но словно гнал их Яромилин свет.
— Не скоро. Но быстро время летит. Батюшка уж и стрелу заказал для сватовства. Оглянуться не успеть, как станет молодцем девкам на загляденье.
Улыбнулась Яромила, но скользнула в улыбке тревога. Иван слез с лавки, вернулся к потешкам. Принялся раскладывать цветы по полу: тут стебелёк завернёт, там листик поправит, будто узор какой.
— Да это не беда. – Яромила повела над Ивановой макушкой, словно разгоняя тучи. – Худо, что сложно им с батюшкой подружиться. Мал ещё Иван, а уж видно: разного друг от друга ждут. Это меня вправду печалит. Любой птенец вырастет, любой голубок голубем станет – жизнь так решила за нас и до нас. Но если в гнезде ссоры, если в дому родном свары, да если дом тот к тому же – царский дворец..
— А чем песня та кончается? – спросила вдруг Гнева. Сама себя испугалась: не о том ведь думала! Зачем молвила невпопад? Вырвалось против воли..
Вошла сенная боярышня, зажгла лучины в светцах. Спросила тихонько:
— Не забрать ли царевича?
— Нет, не надо. Иди.. А ты.. – Яромила поглядела на Гневу пытливо, раздумчиво. – Ты, странница, сама должна мне были сказывать, а вместо того песню просишь. Какая песня-то?
— Та, что ты у Лаврушкиной улицы пела, – хрипло сказала Гнева. – О правде там было. О том, что идёт она по миру. А где ж она идёт, когда нет её? Когда без дома скитаешься порою.. без силы..
Хлопнула дверь за боярышней, метнулись огоньки лучин. Ставень стукнул, зашумел ветер в близком лесу. Иван поднял голову, материными глазами посмотрел на Гневу. Два взгляда один в один. Ниже надвинула тёмный платок Гнева, на самые брови, глаза опустила. Сказала глухо:
— Спрашивала ты, от чего сердце пуще всего бьётся. Много где я бывала, но пуще всего запомнилось, как о Тенеслове говаривали. Мол, самим Кощеем книга эта писана. И есть там.. всякое. Сказки тёмные. Карты.. Говаривают, в царской книжнице книга эта хранится.
— На что тебе Тенеслов? – резко спросила Яромила. Подхватила Ивана. Тот заплакал, рассы́пал цветные стёкла.
Знала Гнева: ловчее, хитрее надо. Помнила, как сама себе велела: не торопись, Гневушка, не дай царице заподозрить чего. Но не сдержалась, когда по глазам увидела: знает Яромила про Тенеслов. Не просто знает, а.. читала?
— Никакая не странница ты, не богомолка, – тихо молвила царица. Поднялась. Отступила к стене. Пламенем пылали золотые волосы, горели глаза. Прижала она к груди Ивана; тот не хныкал уже, не вскрикнул – глядел только то на мать, то на Гневу.
— Не подходи, странница. Не смей подойти.. На что тебе Тенеслов?