Всё зло земное

Былое. Царицы

Царский дворец Гнева сразу увидела, как в ворота Крапивы-Града скользнула с обозом. Такой свет от дворца шёл, от его белокаменных стен, высоких башен, что раскрыться хотелось, побежать вперёд – как по снежному лугу среди зимы. Но не потому стремилась туда Гнева, не от того, что стёкла цветные искрились да цветы диковинные росли. А потому, что там, во дворце, ждала Гневу книжница, а в книжнице – Тенеслов, а в Тенеслове – отгадка, как в Тень вернуться.

Глубоко вдохнула Гнева, закашлялась; всюду в городе стояла пыль, пахло потом, калачами, дёгтем. Гнева зашагала по мощёной улочке, которая шире и шире делалась ко дворцу. То и дело он пропадал из виду за избами и садами, но всякий раз вновь возникал – с резными башнями, с золотыми крышами, отражавшими солнце.

Вокруг клонила ветви к земле осень, наливались силой яблони и орешник, гудел посад. Привыкла уж Гнева ходить, глаз не поднимая, чтоб чужого внимания не привлечь, но в Крапиве-Граде не было сил под ноги глядеть, глядела Гнева по сторонам. Тут собака корку стащила с нарядного сундука, тут лавка кривая к рябине прибита, сидит на лавке бабка, а на рябине парнишка ногами болтает, стрелу строгает. Из одной избы хлебом тянет, из другой – смрадом, кошка рыбину тащит, собака кость гложет. Гнева оглянуться не успела, как окружили её чумазые ребятишки, принялись за рукава дёргать:

— Ох и чудная рубаха у тебя!

— Чего тебе у нас надобно, чужестранка?

— Дай, бабушка, векшу на пшено да на леденцы!

Бабушка! Может, и вправду старухой глубокой добралась она до Крапивы-Града? Тяжело стало на сердце, да и город весь то пёстрым был, праздничным, то выныривал тёмными коулками, чадными углами. Шла Гнева через торг, через рыбный ряд, через Кузнечную, Оружейную, Корабельничью слободки. Вышла наконец к площади у дворца. Дивно пахло грушами в меду, качались берёзы, веяло прохладой, будто бы от ручья, а лес подходил к самым стенам – густой, грозный. Окон во дворце целая тьма сияла в подступающих сумерках.. За которым из них книжница?

Гнева с тоской оглядела палаты и переходы. Тьма тьмущая! Как тут разобраться? Пока глазела она, зазвучали сзади шаги, заржали лошади; Гнева отступила, прижалась к молодому дубочку. Мимо промчались всадники на тонконогих конях, за ними колымага расписная пролетела и остановилась у самого крыльца. Вышла из колымаги женщина в расшитом охабне. Подтянулись стражники у дубовых дверей, встрепенулись чернавки, возившиеся с цветами; даже всадники улыбнулись, а навстречу выскочила, видно, сенная девка, поспешила по ступеням.

— Царица, – прошептала чумазая девчонка, увязавшаяся за Гневой ещё от ворот. – Яромила. – Пригладила волосы, облизала губы. Восторженно вздохнула: – Красивая-то какая.. Самая добрая. Вот бы мне мамку такую.

Гнева глянула искоса на девчонку. Не похоже было, что хоть какая-нибудь мамка у неё есть. Может, та самая война забрала, что пожгла сёла в Синичье.

А царица уже скрылась во дворце, следом за ней вбежали весёлые боярыни.

..Не боялась царица Яромила ни сглаза, ни порчи, не только без царя в колымаге ездила, но и пешком ходила: то на торг, то к реке, а то и просто по городу. Крестьян слушала, кузнецов, умельцев, скоморохам резан давала, гусляров привечала, а однажды сама на дудочке сыграла на потеху. Щедро набросали в скоморошью шапку копеечек и резанов. Яромила сколько скоморохам дала, а сколько велела отнести бабке какой-то, то ли знахарке, то ли наузнице, Гнева не поняла толком. Стояла в толпе, глядя на царицу, дивилась: как это её царь одну отпускает в город, да почти без стражи? А потом услышала, как шепчутся рядом кумушки:

— Потому и ходит, будто ничего не боится, что ведьма она. И себя, и сыночка защитит, коли понадобится..

— Да как же царь-батюшка в жёны такую взял?

— Да уж околдовала поди. А ещё, говорят, град-то наш она́ держит..

— Гра-ад держит? Это ещё как?

— А так. Вишь, стороной нас пагубы обходят, хотя за стенами – то мор, то брань, то ведьмы рыщут, звёзды воруют..

Гнева усмехнулась. Вспомнила Аксинью, что травами людей пользовала, – тоже её ведьмой звали. Вспомнила, как сама молнии в Тени метала и тучи воротила. Здесь-то, в Солони, до сих пор и дождик с трудом согнать может да людям особо не показывает уменье своё. Только покажи – тут же слухи пойдут, полетят быстрыми скакунами. Много ли кликушам да кумушкам надо, чтоб ведьмой назвать.

А Яромила и не слышала ничего. Поклонилась в пояс народу, дудочку отдала скомороху, улыбнулась:

— Ясного вам дня, люди добрые. Благодарствую, что послушали!

Зашумела площадь, и теперь уж не одна чумазая девка, а целая толпа вздохнула, загомонила:

— Здорова будь, матушка! Голубица наша!

— Ай и славно играешь. Сыграй ещё!

— Сыночек-то как, царевич наш, Иван Милонежич?

— Сыграй ещё, матушка!

— Царя береги, ворожбой не сильно потчуй..

— Сыграй!

Яромила опять улыбнулась, качнула головой.

— Домой мне пора, к сыну, люди добрые.

Двинулась Яромила к Лаврушкиной улице, огибавшей площадь. Подкатила колымага, подоспели боярыни.

— А спой, матушка! – жалобно раздалось из толпы. Подхватило несколько голосов, Гнева сама изумилась, услыхав среди них свой. Изумилась, подалась вперёд..

— Спой! – попросили и боярыни.

Яромила остановилась, набежало на лицо облако. Вздохнула, будто мимо людей глянула, мимо площади, далеко-далеко..

— Спой!

— Спеть?.. Что ж, спою. Спою то, что сыночку своему пою.

Затихла толпа. Запела царица. Опустила Гнева глаза – не могла на её свет глядеть.

Поднялся в тёплый день ветер, зябко зима дохну́ла. Бабы принялись в платки кутаться, начали задрёмывать у царицыных ног травы.

Гнева слушала Яромилу, и то в жар, то в холод бросало. Сладкой тоской щемило сердце, зависть глодала так, что сил не было. Уйти хотела, но оторвать глаз не могла от царицы; уши заткнуть думала, но жаль было хоть строчечку упустить.