Всё зло земное

Хотела Гнева как на духу выложить: из Тени я, век брожу, одна надежда осталась домой попасть – книга эта. Открыла уж было рот.. Но вперёд слов вновь поднялась зависть – чёрной змеёй, ровно как те, что из глины тянула, чтоб горшки лепить.

Стои́т, золотая, ясная! Сыром в масле катается, в парче ходит. У царевича поди исподнее шёлковое с рожденья, а сама и ножа в руки никогда не брала. Отчего ей – и любовь людская, и улыбка царская, а самой Гневе – тёмный угол на Кривой улице да дорога без конца, без света?!

Повторила Яромила холодно:

— На что тебе книга? Притворилась странницей, пробралась во дворец.. На что?

Обида, злоба взвихрились, поднялись до самого горла. Даже коли захотела бы Гнева – не смогла б ничего в тот миг вымолвить. Опалила Яромилу яростным взглядом и бросилась вон. Летела по улочкам, по ступеням, по слободкам, мимо тёмных изб, ругала себя последними словами: всё испортила! Ни за что теперь не подпустят её ни к книге, ни к книжнице. К Яромиле теперь вовсе не подойти, а царю в ноги броситься, рассказать всё как есть, – тут же ведьмой назовут, выгонят из Крапивы-Града, а то и вздёрнут! Всё, всё испортила!..

Долго кружила Гнева по крайним улочкам, сначала бежала, потом на шаг перешла, затем уж еле плелась. Пусто было внутри.. Добрела до своего угла, упала на лавку. Хозяин за плечо дёрнул:

— Чего это разлеглась? Горшки кто лепить будет? Сто штук слепить надо к осенним торжкам, а ты прохлаждаться вздумала?

Поднялась Гнева. Сквозь пелену, ломотьё, тоску смутную виделись светцы, чан с глиной. Осушила Гнева кувшин с водой, вспомнила морс, которым царица потчевала. Вспомнила песню:

Принялась за горшки. От сырой глины остыли пальцы, следом за ними и в голове, в груди жар унялся. Лепила Гнева, подбавляла где песок, где жемчуг, а в мыслях всё звенела та песня. Сама не заметила, как принялась напевать:

Успокоилась душа, притихла. Выждать надо – и придёт правда.

Занемели от холода пальцы. А мошкара, оказывается, отошла уж.. Скоро встанет в лучшей своей поре осень: шумная, золотая. А потом и зима ляжет. А там – весна со снегами, с таяньем, с лебедями..

Выждать надо. А там решить, что делать. Столько вёрст прошла, столько лет отмучилась – неужто в шажочке от Тенеслова остановится? Не бывать тому.

..Долгими дням лепила Гнева горшки да плошки. После осеннего торга ушла к бубноделу помощницей, а к лету подалась в пастильщицы: раскладывала, нареза́ла, лакомилась остатками, вспоминая, как с Есением яблоки взбивали на пастилу. А когда невмоготу становилось, ходила ко дворцу, глядела издалека – так, чтоб ратники не заметили, – как гуляют по лужку Иван с Яромилой. А в Крапиве-Граде меж тем всё чаще шептались, что колдунья, видать, царица-матушка.. И чем ближе к крайним улочкам шепотки были, тем скверней, тем поганей пахли.

— В лес она ночью ходит. Травяная ворожея поди. Раньше-то лес в версте от дворца стоял, а теперь она, матушка, его и подозвала дела тёмные творить!

— Ни морщинки не появляется, а годы-то идут. Не вчера, чай, с царём свадебку сыграли.

— Сынка родила, наследника. А говорили ведь повитухи и знахарки, в один голос твердили: не сможет. Не иначе как колдовство помогло. Да и странненький, говорят, сынок-то. Не заплачет, не улыбнётся. Смотрит, словно в душу глядит.

— Скот она уводит. В Больших Тетёрах коровы все полегли – нужна ей коровья кровь была для моложавого зелья!

— Идёт, говоришь, по миру правда? Вот она, идёт, – усмехнулась Гнева.

А однажды углядела, как крыжовник Яромила Ивану прямо на кусту вырастила – посреди осени-то! И вправду, выходит, ведьма?..

Знала Гнева, что людям, чтоб колдуньей наречь, много поводов не надо. Знала, да заставила себя позабыть. Сама поверила, что ведьма Яромила. Ворожея. Колдунья. И ладно, что для добра силой пользуется; захочет ведь – и зло сотворит! А коли так, то на ведьмином языке с ней и говорить станем!

Окатило тоской, а следом – завистью, чёрной жаждой. Пошла Гнева к заросшему колодцу, почти пересохшему, достала оттуда воды горькой, тёмной, в какой даже звёзды не отражались. Выпила в три глотка. До самого рассвета ломило виски, внутри горело, мысли поднимались великие, страшные. А к утру всё выстыло. Глянула Гнева на ненавистное ясное солнце. Прижала пальцы к вискам, запечатывая в них злую боль в плату за колдовство чёрного колодца. Отыскала в мешочке нужные травы, нашептала тревожные слова. Дрожали руки, путались думы, но отгоняла Гнева тревогу, отгоняла жалость: не захотела Яромила добром Тенеслов показать – что ж. По-иному будет.

Страшно было от своих мыслей, пряталась от них Гнева. Осунулась, с лица спала, а всё же не отступилась. Явилась к царскому двору с корзиной – продавать кравчему травы. Подошёл кравчий, Гнева зачастила:

— Вербена, чеснок степной, коричник и кровохлёбка. Бери, бери, хорошие травы!

А сама коснулась легонько его кафтана, цепляя чёрное колдовство.

Раз кравчему травы колдовские продала, другой, третий. К окнам поварни дворцовой пробиралась, следила, те ли травы в питьё царское попали.. Колдовство на золотых волосах Яромилиных завязала, чтоб другого кого, случайно отпившего, не изжить. Но никак не давалась царица: раз чихнула, другой прихворнула, на третий слегла, но и тогда встала. Слух прошёл, что на весенний торжок с царевичем явится: царь, мол, уж и на коня царевича посадил, перед ратниками провёл; пришла пора и народу Ивана Милонежича показать.

Гнева топнула ногой, сплюнула, смяла пастилу в ком, как, бывало, глину сминала. Точил страх. Зависть с жалостью словно в печи сплавились, но куда отступать было, когда трижды попробовала?

..Рыскала по закоулкам, к реке ходила и к лесу, у заводи искала и на погосте старом, к кузнецу ходила и к хорзамским умельцам по стали да по железу. Нашла наконец, что надобно было. Собрала шкатулку такую, что у самой глаза разгорелись. Были там деревянные медведи и волки – ключиком заведи, и зарычат, затопочут. Были куколки в расшитых рубахах: поверти такую куколку, она пополам разойдётся, а внутри загадка да орех лесной. Были трубки зрительные: крохотные совсем, и стёклышки в них янтарём светились, вишней и бирюзой.

Всю ночь перед весенним торжком уснуть не могла Гнева. Ворочалась на лавке, и то батюшка чудился, то далёкий владыка. Словно спрашивали они: неужто и на такое отважишься? Неужто не пожалеешь ни царевича, ни царицы? Неужто и такую цену платить готова? Под утро пригрезился Есений. Ничего не говорил, глядел молча, но так глядел..