Страница 42 из 84
Глава 21. Невидимый палач
Зарубин
Два чёрных тонированных «гелика» нашей службы безопасности с ревом влетают на территорию
стройки «Восток-Арены». Водитель первого даже не думает тормозить перед хлипким полосатым
шлагбаумом, и охранник в будке едва успевает дёрнуть рычаг, выпучив глаза от ужаса, когда
две тяжёлые машины проносятся мимо него, окатывая стекло будки грязной жижей.
Машины резко тормозят посреди раскисшей строительной площадки.
Я распахиваю дверь и выхожу из тёплого салона прямо в промозглый ноябрьский хаос. Дорогие
итальянские туфли ручной работы моментально погружаются в холодную цементную кашу пополам со
снегом, но мне плевать. В нос бьёт резкий запах солярки, сырости, мокрого бетона и дешёвого
курева.
Это моя территория.
Моя земля и мой объект, в который влиты миллиарды. И прямо сейчас на этой самой земле
какая-то мелкая гнида решила, что может устанавливать свои бандитские правила и доводить до
истерики девчонку, которая спит в моей кровати.
С кривой усмешкой оглядываю пространство вокруг себя и направляюсь вперёд.
Навстречу нам уже бежит, спотыкаясь на колдобинах, бледный как полотно начальник смены
охраны.
– М-максим Эдуардович! – заикается он, на ходу пытаясь застегнуть куртку. – Мы не ждали
проверок сегодня, извините!
Волков делает шаг вперёд, перехватывая его за грудки:
– Где Ивушкин? Прораб. Быстро.
– И-ивушкин? – охранник нервно сглатывает с бегающими глазами. – Так он… это… в дальней
бытовке-складе. Возле третьего сектора. Но туда сейчас нельзя, там бригадир Сычёв с
ребятами… совещаются. Сказали не беспокоить.
Я недобро хмыкаю.
Совещаются они, ага. С ребятами. Значит, мы опоздали на шаг, прессинг уже идёт в реальном
времени.
– Веди, – бросаю я так, что охранник дёргается, как от удара током, и резво семенит вперёд,
показывая дорогу.
Я ускоряю шаг. Волков и четверо моих амбалов из личной охраны идут следом, бесшумно, как
тени, расталкивая попадающихся на пути рабочих. Чем ближе мы подходим к ряду ржавых
строительных вагончиков, тем громче у меня в висках стучит адреналин.
Мы подходим к нужной бытовке с хлипкой дверью, обитой дешёвым дерматином. Изнутри доносятся
приглушенные мужские голоса. Точнее, один голос – громкий такой и наглый, с характерными
блатными интонациями.
Я киваю Волкову. Не утруждая себя стуком, мой безопасник берётся за ручку и с силой
распахивает дверь бытовки под короткий скрип петель.
Мы заходим.
Внутри картина маслом. В прокуренном тесном помещении, воняющем перегаром и потом, двое
шкафоподобных амбалов в куртках подпирают выход. В центре плотный красномордый мужик с
сальными глазками – бригадир Сычёв, – нависающий над пожилым мужчиной и тычущий ему в лицо
свернутой в трубочку пачкой накладных.
Мы застаем самый финал фразы:
– …подписывай, старый хрыч, или мы тебя прямо тут в фундамент закатаем, а жене твоей в
школе устроим такую веселую жизнь, что она…
Сычёв осекается на полуслове, уставившись на нас.
Не обращая на него внимания, я цепко сканирую взглядом его жертву.
У мужика землисто-серое лицо, и дышит он с тяжёлым присвистом, судорожно комкая левой рукой
ткань своей старой куртки в районе сердца. Никогда раньше не видел этого человека, но
понять, кто он такой, легче лёгкого в сложившихся обстоятельствах. Угроза про жену,
работающую в школе – стопроцентное попадание, плюс этот загнанный, но отчаянно-упрямый
взгляд исподлобья…
Я хорошо знаю этот взгляд. Точно так же на меня смотрит Аня, когда злится или боится, но не
собирается сдаваться.
Сомнений нет, это Николай Степанович.
Оторвав взгляд от отца Ани, я медленно поворачиваюсь к застывшему с открытым ртом
бригадиру. Делаю неспешный шаг вперёд, выходя из тени дверного проема под тусклый свет
бытовки, и смотрю на него в упор.
Вся наглость с дешёвым бандитским пафосом слетает с Сычёва за долю секунды, и он бледнеет
до синевы. Наверное, видел мой портрет в главном офисе, когда приезжал за премиями.
В бытовке повисает звенящая тишина. Слышно только, как хрипло дышит Николай Степанович.
Я невозмутимо прохожу внутрь и останавливаюсь напротив Сычёва.
– Добрый день, – говорю небрежно-доброжелательно. – Не останавливайтесь, Сычёв. Обожаю
мотивационные речи для персонала. Что вы там рассказывали про фундамент и чужую жену?
Продолжайте, я внимательно слушаю.
У бригадира трясутся губы. Он переводит затравленный взгляд с меня на Волкова, а потом на
Ивушкина.
– Максим Эдуардович… – блеет он, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. – Какими
судьбами… Это… это просто недоразумение. Рабочий момент.
– Да что вы говорите? – я насмешливо склоняю голову набок.
– Честное слово! Этот… этот старик! – Сычёв вдруг меняет тактику и тычет пальцем в
Ивушкина. – Он материалы воровал! Крысил со стройки! Я как раз пытался заставить его
признаться, чтобы вам доложить!
Николай Степанович дергается, открывает рот, но от нехватки воздуха только сипло кашляет.
– Воровал, значит, – задумчиво тяну я. И протягиваю руку назад, не оборачиваясь.
Волков тут же вкладывает мне в ладонь синюю папку. Я открываю её и небрежно бросаю на
грязный стол.
– Интересная у вас математика получается, Сычёв. Старик ворует материалы на семь миллионов,
а новенькую ауди из салона месяц назад покупаете вы. И жену в норку за полмиллиона тоже вы
одеваете. И переводы от логистической компании, которая возит наши грузы, регулярно падают
на карту вашей сестры. А Ивушкин, видимо, эти семь миллионов закопал у себя на дачном
участке под картошку?
Сычёв начинает покрываться крупными каплями пота. Его глаза мечутся, как у загнанной крысы.
– Максим Эдуардович, это наговор… Это мои сбережения… Я кредиты брал!
– Заткнись, – роняю тихо, и он моментально захлопывает рот. – Ты не просто крысишь мои
деньги, урод. Это я бы ещё мог понять – человеческая жадность предсказуема. Но ты угрожаешь
семье моих людей. Ты доводишь до сердечного приступа старика и заставляешь плакать людей,
которые находятся под моей личной защитой.
– Я не знал… – скулит Сычёв, начиная наконец понимать, в какое дерьмо вляпался. – Максим