Страница 43 из 84
Эдуардович, простите, я всё верну…
– Волков, – я даже не смотрю на бригадира. – Оформляйте его прямо сейчас к ментам.
Проследи, чтобы дело пошло по максимальной планке: мошенничество в особо крупных,
вымогательство, угрозы убийством. И передай нашим безопасникам в СИЗО – пусть ему там
организуют… тёплый прием. Чтобы он до суда спать боялся.
Парни Волкова подхватывают обмякшего Сычёва под руки вместе с его амбалами и вышвыривают из
бытовки.
Дверь закрывается, отсекая шум стройки, и мы остаемся одни. Я и отец Ани.
Мужик медленно сползает по стеллажу и тяжело опускается на колченогий стул. Он не смотрит
на меня. Ждёт. Наверное, уверен, что сейчас очередь дойдёт и до него, что его тоже заберут
как соучастника, чьи подписи стоят на актах.
Я молча подхожу к столику в углу. Беру пластиковый стаканчик, наливаю из поцарапанного
графина воду и ставлю стакан перед ним.
– Пейте, Николай Степанович.
Он поднимает на меня выцветшие, усталые глаза в сетке глубоких морщин. Несмотря на его
очевидный страх, я так и продолжаю видеть в его взгляде какое-то поразительное упрямство.
– Я не воровал… Максим Эдуардович, – хрипит он, сжимая стакан трясущимися руками. –
Клянусь, ни копейки чужой не взял. Я эти подписи не глядя ставил, когда бетон принимал…
Накосячил. Виноват. Сажайте меня, если надо. Только жену мою не трогайте. И дочку. Умоляю.
Меня вдруг прошибает странным забытым чувством.
Смотрю на его руки с широкими узловатыми пальцами, изъеденными цементной пылью, на его
потёртую спецовку… и у меня перед глазами почему-то вдруг всплывает лицо моего родного деда
Василия. Тот тоже пахал на заводе в три смены, приходил домой, пахнущий мазутом, и точно так
же тёр грудь, когда прихватывало сердце. Дед никогда не жаловался и за свою семью готов был
перегрызть глотку кому угодно.
Отец Ани чем-то похож на него.
Он не терпила. Просто порядочный мужик, которого сожрали более зубастые и наглые ублюдки.
Вот теперь он и сидит передо мной, ожидая тюрьмы, но просит не за себя, а за своих женщин.
Я думал, таких людей уже не осталось. Думал, все продаются. А этот человек… настоящий.
Прямо как мой дед.
Я придвигаю второй стул и сажусь напротив него.
– Никто вас не посадит, Николай Степанович, – говорю непривычно тепло даже для себя самого.
– Просто наш отдел аудита – кучка кретинов, которые не видят дальше своего носа. Произошла
ошибка. Мы всё проверили и знаем, кто реальный организатор схемы. С вас снимаются все
подозрения. От лица корпорации я приношу вам извинения.
Ивушкин смотрит на меня так, будто я с ним на китайском заговорил. От волнения вода
расплескивается из стаканчика ему на брюки.
– Оправдали? – шепчет он, и по его морщинистой щеке катится слеза. – Господи…
– Это ещё не всё, – я достаю из внутреннего кармана ручку и вытаскиваю из папки чистый
бланк приказа. Кладу прямо на грязный стол. – Объект сейчас остался без руководства. Вы
знаете эту стройку от нулевого цикла и знаете людей. С завтрашнего дня вы переводитесь на
должность начальника участка. С увеличением оклада в три раза.
Я быстро пишу нужные строчки, ставлю свою размашистую подпись и перевожу взгляд на
онемевшего старика.
Пока тот переваривает шокирующе положительную новость, ко мне приходит ещё одна удачная
идея. С этой их историей про ипотеку и долги я мог бы, конечно, просто дать Ане эти деньги,
но она бы не взяла. Слишком гордая, со своим дебильным синдромом спасателя.
Зато если деньги заработает отец…
А почему бы и нет?
– Есть ещё кое-что, – я пишу следующую цифру на бланке. – За содействие в выявлении хищений
и спасение корпоративных средств вам выписана целевая премия. Семь миллионов рублей.
Бухгалтерия переведёт их на ваш счёт до конца дня.
Ивушкин роняет стаканчик с водой, так не отпив из него ни глотка.
– Максим Эдуардович… да за что? Это же… это же…
– За то, что честные люди в моём бизнесе – это огромная редкость, Николай Степанович, –
встаю, небрежно застегивая пиджак, и подытоживаю: – А я привык ценить редкие кадры.
Я протягиваю ему руку, и он, всё ещё находясь в состоянии полнейшего шока, неуверенно
пожимает её своей мозолистой крепкой ладонью.
– Езжайте домой, – бросаю я уже от дверей. – Выпейте валерьянки, отдохните. Обрадуйте жену.
И дочке обязательно позвоните. Наверняка переживает.
***
Дорога обратно в главный офис проходит как в тумане. Я сижу на заднем сиденье джипа,
машинально вытирая руки влажной антибактериальной салфеткой, и чувствую странно мощное
удовлетворение. Ни одна удачная многомиллиардная сделка на бирже не давала мне такого
колоссального ощущения победы, как растоптанная рожа этого Сычёва и слёзы облегчения на лице
отца Ани.
Неплохой выдался санитарный день!
Поднявшись на сороковой этаж, я стираю довольную усмешку с лица и прохожу через приемную
мимо застывшей Риты.
– Сычёва в чёрный список по всем кадровым базам страны, – жёстко бросаю ей на ходу. –
Снабженцев, которые с ним работали, уволить к чёртовой матери.
Захожу в свой кабинет и, помедлив, подхожу к приоткрытой двери, ведущей в смежную комнату.
Аня сидит за своим столиком всё ещё бледная как мел. Тёмные круги под глазами кажутся ещё
резче на фоне белой кожи. Она механически перекладывает какие-то скрепки из одной коробки в
другую, просто чтобы занять дрожащие руки, а Юля рядом раскрашивает картинку.
Внезапно на столе Ани начинает вибрировать телефон.
Я вижу, как она вся сжимается. Смотрит на экран так, будто там заложен таймер бомбы. Делает
глубокий вдох, закрывает глаза на секунду, словно готовясь услышать худшее, и берёт трубку.
– Пап? – шепчет срывающимся голосом. – Папочка, как ты? Ты был у следователя?
Я стою в тени дверного проема, скрестив руки на груди, и просто наблюдаю. Из динамика
слышится приглушенно-сбивчивый радостный голос её отца. Не разбираю слов, но они и не нужны.
Мне достаточно видеть, как меняется лицо Ани.
От сковывающего ужаса – к изумлению. Она моргает, открывает рот и хмурит брови, словно не
может поверить в то, что слышит.
– Что? В смысле… ошибка? В смысле оправдали?!
Снова быстрый поток слов из трубки.