Страница 38 из 84
Глава 19. Безысходность
Аня
Я укладываю Юлю спать где-то в районе девяти.
Девочка сегодня вела себя спокойнее, чем вчера. Порисовала, посмотрела мультик, съела почти
всю порцию макарон с сыром. Даже улыбалась, когда я рассказывала ей глупую историю про кота,
который потерял свой хвост и потом нашел его в холодильнике.
Я переодеваюсь в свою новую шелковую пижаму и ложусь рядом с Юлей на огромную кровать.
Долго смотрю в потолок, прокручивая в голове события этого безумного дня.
Утро. Завтрак. Его ровное «доброе утро», как будто ночью на кухне не было ничего.
А потом офис. Виктория. Её ядовитые слова про мой внешний вид, про «людей с окраины». Дикое
унижение, и его рука на моём плече.
Я до сих пор чувствую это прикосновение. Тяжёлую горячую ладонь, которая легла так
уверенно, так собственнически. «Мой вкус не обсуждается». Он сказал это при всех. При
секретаршах, при всей этой своре, которая только и ждала, чтобы я провалилась.
Он не дал мне провалиться.
Но зачем? Почему ему не плевать? Почему он вообще вмешался?
Я переворачиваюсь на бок, смотрю на спящую Юлю. Она сопит в подушку, разметав тёмные
кудряшки, и выглядит такой маленькой, такой беззащитной. Её ресницы дрожат во сне, но она
хотя бы больше не вцепляется в меня. Я осторожно поправляю одеяло, укрывая её плечико.
Переворачиваюсь опять на спину. Мои мысли снова возвращаются к вчерашней ночи. К его
потемневшим глазам. К его пальцам на моих запястьях. К тому, что я чувствовала под ладонями.
Меня бросает в жар, и я откидываю одеяло.
Нет. Не думать об этом. Не вспоминать. Это была случайность. Неловкая, дурацкая
случайность, которая больше никогда не повторится. Потому что я теперь буду умнее. Я не
выйду из спальни ночью.
Я кошусь на прикроватную тумбочку, где стоит стакан с водой, который я предусмотрительно
принесла с собой. Вот так-то. Я подготовилась. Никаких больше ночных вылазок на кухню.
Никаких случайных встреч в темноте.
Вздыхаю и закрываю глаза.
Но заснуть не получается. Телефон на тумбочке вдруг начинает настойчиво вибрировать.
Странно. Кто мне может звонить в такой поздний час? Разве что родители. Боже. Я подскакиваю
в страхе. Что-то случилось, других причин просто быть не может.
Мама.
Меня бросает в холодный пот. Я скатываюсь с кровати и, на цыпочках, чтобы не разбудить Юлю,
заскакиваю в ванную комнату. Закрываю за собой тяжёлую дверь, поворачиваю щеколду и только
тогда позволяю себе нажать кнопку ответа.
Видеовызов.
На экране появляется лицо мамы.
И у меня внутри всё обрывается.
Она плачет. Моя строгая, всегда собранная мама-учительница, которая никогда не позволяет
себе раскисать, которая на педсоветах держится с каменным лицом, сейчас сидит на нашей
крошечной кухне с красным, опухшим лицом, и слёзы катятся по её щекам, не переставая. Она
судорожно комкает в руках бумажную салфетку, и её плечи вздрагивают от рыданий.
За её спиной наша кухня. Жёлтые обои в цветочек, которые родители клеили пять лет назад и
до сих пор гордятся своей работой. Старый холодильник, который гудит так, что слышно во всей
квартире. Полка с мамиными банками-соленьями – огурцы, помидоры, компот из вишни, который я
обожаю. Все такое родное, такое обычное, такое... далёкое.
– Мам? – шепчу я, чувствуя, как холодеют пальцы. – Мамочка, что случилось? Вы заболели? Где
папа?
Мама открывает рот, пытается что-то сказать, но у неё вырывается только сдавленный всхлип.
Она прикрывает рот рукой, в которой зажата салфетка, и я вижу, как её руки дрожат.
– Анечка... – наконец выдыхает она. – Аня, папу посадить хотят.
Эти слова падают в тишину ванной. Я застываю.
– Что? – переспрашиваю я, потому что, наверное, ослышалась.
Потому что такого просто не может быть!
– Папу посадить хотят, – повторяет мама. – Господи, доченька, я не знаю, что нам делать.
Нам конец. Мы пропали, Анечка.
Я опускаюсь на край мраморной ванны, потому что ноги вдруг становятся ватными, они не
держат меня, и если я сейчас не сяду – просто рухну на холодный пол.
– Как посадить? – шепчу я, и губы не слушаются, слова выходят какими-то деревянными. – За
что? Мам, объясни толком!
Мама делает глубокий, судорожный вдох, вытирает лицо салфеткой, но слёзы продолжают течь. Я
вижу, как она пытается взять себя в руки, как учила меня когда-то: «Сядь ровно, выпей воды,
дыши глубоко». Но у неё не получается. Она рассыпается на глазах.
– За кражу, Ань, – наконец говорит она. – За недостачу в особо крупных размерах.
Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Папа? Мой папа, который возвращал забытые кем-то
инструменты на стройку, потому что «вещь-то хорошая, чужая, как же я так»? Мой папа, который
даже в магазине переживает, если ему дали лишнюю сдачу, и всегда возвращает? Мой папа – и
кража?
– Мам, это ошибка, – говорю я твёрдо. – Это какая-то ошибка. Папа не мог украсть.
– Да, Анечка, ты же знаешь папу, – всхлипывает мама, и в её голосе столько боли, что у меня
сердце разрывается. – Он мухи не обидит! Он на этой новой стройке прорабом пахал как
проклятый, без выходных. Ты же знаешь, он всегда на износ работает, лишь бы мы ни в чем не
нуждались. А там бригадир этот... Сычёв.
Я сжимаю край ванны так, что пальцы белеют.
– Ушлый такой, наглый. Все с начальством ручкался, на совещаниях сидел, а на объекте
появлялся раз в неделю. Он, оказывается, последние три месяца дорогие материалы налево
машинами вывозил. Кабеля какие-то импортные, смеси, плитку... А акты приемки папе подсовывал
подписывать в общей кипе. Когда тот в мыле с объекта бежал, когда у него даже времени не
было эти бумажки прочитать. Папа же доверчивый, он думал, что все нормально, что Сычёв –
свой. А тот... тот просто прикрывался им.
Папа… Мой простой, доверчивый папа, который верит людям на слово и читает документы через
старые очки, вечно спеша на помощь своим же рабочим.
– И что теперь? – спрашиваю я, и голос садится. – Всплыло?
– Вчера нагрянула внезапная ревизия от застройщика, – всхлипывает мама снова. – Насчитали
недостачу на семь миллионов! Семь миллионов, Аня! Ты понимаешь?
Семь миллионов. Я слышу эту цифру, и она врезается в мой мозг раскаленным железом.