Страница 39 из 84
Невозможная сумма. Невероятная. Не могу вдохнуть, будто получила удар под дых.
– Служба безопасности компании рвёт и мечет, – продолжает мама, и её голос срывается на
тихий, надрывный вой. – Грозят уголовным делом и судом. А этот Сычёв... он вчера вечером
папу подкараулил у бытовок. С двумя амбалами. И сказал...
Она замолкает, не в силах продолжать. Комкает салфетку, комкает, комкает. Внутри всё
сжимается от страха и волнения.
– Что сказал? – шепчу я.
– Возьмешь всё на себя, – выдыхает мама безжизненным тоном. – Скажешь, что просчитался и
сам сбыл. Иначе мы тебе ноги переломаем, а жене твоей в школе устроим сладкую жизнь.
Меня начинает трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зубы стучат. Я пытаюсь
успокоиться, но не могу. Потому что эти слова, эти угрозы – это слова настоящих бандитов.
– Мам, надо идти в полицию! – вырывается у меня. – Заявление писать на этого Сычёва! Угрозы
– это статья!
– С чем мы пойдем, Ань?! Подписи папины стоят! Везде его подписи! А у Сычёва всё чисто, и
крыша где-то в руководстве стройки. Кто нам поверит? Мы – никто. А он – свой.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Она права. Она абсолютно права. В этой
системе прав тот, у кого больше денег, больше связей, больше власти. А у нас нет ничего.
– Служба безопасности компании уже папе сказала, – продолжает мама, и её голос становится
обречённым. – Не вернешь деньги до конца недели – дело передают следователям. У нас квартиру
заберут, Аня. Мы на улице останемся, а папу в тюрьму...
Она замолкает.
– А папа? – спрашиваю я. – Где папа? Можно я с ним поговорю?
Мама качает головой.
– Он сейчас в комнате сидит, корвалол пьет, – говорит она. – На нём лица нет. Говорит,
пойдет сдаваться завтра утром. Чтобы нас с тобой не тронули. Чтобы этот Сычёв отстал.
– Мам, не смей! – шепчу я торопливо. – Не смей его пускать! Пусть папа ничего не
подписывает, слышишь?! Ничего! Я... я что-нибудь придумаю. Я найду хорошего адвоката! Я
возьму кредит!
– Какой кредит на семь миллионов, доченька? – горько плачет мама, и я вижу, как она
сдается. Как опускаются ее плечи. Как гаснут глаза. – Кто нам даст такие деньги? У нас и
зарплаты-то нет, чтобы поручиться. Всё, Анечка. Приехали.
– Мам, не говори так, – я чувствую, как слёзы подступают к горлу, но заставляю себя
держаться. Ради неё. – Мы что-нибудь придумаем. Я придумаю…
– Анечка, ты же на работе... – мама вытирает лицо, но слёзы не останавливаются. – Ты там
как? У тебя все хорошо? На работе не перегружают?
Я сглатываю ком в горле. Хорошо. У меня все хорошо. Я живу в пентхаусе у миллиардера, нянчу
его травмированную дочь, а по ночам мой босс приходит в спальню и смотрит на меня горящими
глазами. Да, мам, у меня все отлично.
– Все хорошо, – вру я, и голос звучит ровно, потому что я научилась врать за последние дни.
– Не волнуйся за меня.
– Ладно, пойду к папе, – выдыхает мама, и я чувствую, что она просто не в силах со мной
больше разговаривать. – Завтра позвоню. Иди спать, доченька.
– Мам… Я люблю вас.
Она кивает, вытирает лицо в последний раз и отключается. Экран гаснет, и я остаюсь одна в
огромной ванной комнате, сидя на краю мраморной ванны.
Семь миллионов.
Я закрываю лицо руками и даю себе минуту. Одну минуту на панику, на ужас, на слёзы. Потом я
встану, приведу себя в порядок и буду думать. Потому что у меня нет права раскисать. Потому
что от меня сейчас зависит жизнь моих родителей.
Я думаю о папе. О его натруженных руках, о седых волосах, о том, как он улыбается, когда
видит меня. Я не могу позволить, чтобы его посадили. Не могу.
Я думаю о маме. О её вечной усталости, о стопках тетрадей, которые она проверяет по ночам,
о том, как она экономит на себе, чтобы я могла купить новые туфли. Я не могу позволить,
чтобы её уволили. Чтобы её травили.
Семь миллионов. Тюрьма. Угрозы. А самое страшное – я знаю, кто застройщик этого нового
бизнес-центра, где работает папа. Это «ГлобалМаксСтрой». Компания Зарубина.
В голове мелькает сумасшедшая мысль: пойти к нему. Броситься в ноги. Рассказать всё.
Но я тут же сжимаюсь от ужаса.
Что я ему скажу?
«Здравствуйте, Максим Эдуардович, я ваша временная няня, та самая девочка на
побегушках, которую вы купили за бешеные деньги, чтобы она сидела с вашей дочерью. А мой
отец, который работает на одной из ваших строек, подписал липовые акты на семь миллионов.
Простите его, пожалуйста. Он не виноват. Это всё бригадир-жулик, который прикрывался его
доверчивостью. Спишите нам эти семь миллионов, а? Мы потом отдадим. Ну, может, лет через
сто».
Я закрываю глаза и чувствую, как к горлу подступает тошнота.
Зарубин – это машина. Жёсткая, ледяная, безупречная корпоративная машина. Он увольняет
топ-менеджеров за малейшую ошибку в отчёте. Он разрывает контракты с подрядчиками, если те
задерживаются на день. Для него мой отец – просто вор-неудачник, один из тысяч, которые
пытаются обокрасть его компанию.
Да он меня саму вышвырнет за дверь за такие просьбы. Ещё и решит, что я специально к Юле
втерлась в доверие, чтобы долги семьи покрыть. Что я – часть какого-то хитроумного плана.
Что я притворялась доброй и заботливой, а на самом деле просто ждала момента, чтобы
попросить денег.
Нет. Ему нельзя говорить. Ни в коем случае.
Но что тогда делать?
Я встаю, подхожу к раковине и включаю ледяную воду. Долго умываюсь, пытаясь убрать красноту
с глаз. Смотрю на свое отражение в зеркале – бледное, растерянное, с припухшими веками и
дрожащими губами.
Завтра мне придётся играть роль. Улыбаться, играть с Юлей и делать вид, что всё в порядке
несмотря на то, что внутри всё разбито вдребезги.
Но к Зарубину идти нельзя. Бессмысленно. Только хуже сделаю.